1. В сфере административно-правовых отношений ........................................... 2
недопустимость депортации (выдворения) лица за пределы Российской Федерации в случае, если в государстве, в пределы юрисдикции которого предполагается осуществить депортацию (выдворение) лица, последний столкнется с реальной угрозой нарушения права на жизнь, права не подвергаться пыткам, жестокому и унижающему человеческое достоинство обращению ..................................................................................... 2
3. практика Европейского Суда по правам человека .................................... 14
защита права находящегося в местах принудительного содержания лица на свободу религии ................................................................................................ 14
5. вопросы исполнения государством обеспечительных мер, принимаемых
межгосударственными органами по защите прав и основных свобод человека .............................................................................................................. 17
7. В сфере уголовно-процессуальных отношений ............................................ 18
защита права лица не подвергаться пыткам, жестокому и унижающему человеческое достоинство обращению в аспекте непроведения эффективного расследования ........................................................................... 18
8. практика Европейского Суда по правам человека .................................... 18
2 В силу пункта 10 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 10 октября 2003 года № 5 «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации» «толкование международного договора должно осуществляться в соответствии с Венской конвенцией о праве международных договоров от 23 мая 1969 года (раздел 3; статьи 3–33). Согласно пункту «b» части 3 статьи 31 Венской конвенции при толковании международного договора наряду с его контекстом должна учитываться последующая
9. В сфере административно-правовых отношений
недопустимость депортации (выдворения) лица за пределы Российской Федерации в случае, если в государстве, в пределы юрисдикции которого предполагается осуществить депортацию (выдворение) лица, последний столкнется с реальной угрозой нарушения права на жизнь, права не подвергаться пыткам, жестокому и унижающему человеческое достоинство обращению
10. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по правам человека по жалобе № 30227/18 «Юсупов против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 1 декабря 2020 года), которым установлено нарушение статьи 3 Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 года (далее – Конвенция) в связи с депортацией заявителя в Республику Узбекистан (где для него, по мнению Европейского Суда, существовал риск подвергнуться жестокому обращению ввиду преследования его узбекскими властями в связи с преступлениями религиозного характера), статьи 3 Конвенции в ее процессуальном аспекте ввиду отсутствия надлежащего расследования в отношении предполагаемого жесткого обращения с заявителем при осуществлении его депортации и статьи 34 Конвенции в связи с несоблюдением обеспечительной меры, 1 В рамках настоящего Обзора понятие «межгосударственные органы по защите прав и основных свобод человека» охватывает Европейский Суд по правам человека (далее также – Европейский суд, Суд). 3 назначенной Европейским Судом по правам человека в соответствии с правилом 39 Регламента Суда. Одновременно отклонена жалоба заявителя на предполагаемое жестокое обращение с ним при осуществлении депортации (материальный аспект статьи 3 Конвенции). Суд отметил, что в ходе рассмотрения дела о предоставлении статуса беженца заявитель утверждал – его преследовали за экстремизм и он подвергался риску жестокого обращения в Республике Узбекистан. Кроме того, в постановлениях об объявлении заявителя в розыск и о его задержании, а также в запросе о его экстрадиции узбекские власти в качестве соответствующего основания однозначно указывали предъявление заявителю обвинений в совершении преступлений религиозного и политического характера. Таким образом, по мнению Европейского Суда, российским властям были представлены доказательства, способные подтвердить, что заявитель принадлежал к уязвимой группе лиц, которые систематически подвергались в Республике Узбекистан жестокому обращению в нарушение статьи 3 Конвенции, и высылка которых подвергла бы их реальному риску такого жестокого обращения (пункт 48 постановления). Как усматривалось из текста постановления, миграционная служба, рассмотрев ходатайство заявителя о предоставлении ему статуса беженца, не провела тщательного анализа его жалобы. Обоснования жалобы ограничились общими утверждениями об отсутствии каких-либо рисков для заявителя; не было проведено рассмотрения жалобы в свете докладов об обращении с лицами, обвиняемыми в экстремистских преступлениях в Республике Узбекистан. Кроме того, учитывая отсутствие доступа к документам и его адвокату, а также поспешность, с которой была осуществлена депортация заявителя, Суд счел, что заявитель не имел никакой реальной возможности обратиться в национальные суды для рассмотрения его дела и оценки его жалоб в контексте процедуры получения статуса беженца или депортации. Поверхностное рассмотрение ходатайства заявителя о предоставлении ему статуса беженца вместе с отсутствием какой-либо возможности для заявителя подать жалобу на такое решение или на решение о депортации, по мнению Суда, «расчистило путь для депортации заявителя». Таким образом, Суд пришел к выводу, что внутригосударственные органы власти не оценили должным образом жалобу заявителя о риске жестокого обращения в Республике Узбекистан (пункт 49 постановления). Поскольку внутригосударственные органы власти не провели надлежащей оценки утверждения заявителя, то Суд вынужден был отдельно рассмотреть вопрос наличия такой угрозы в отношении заявителя в случае его выдворения в Республику Узбекистан. Суд установил: заявителю было предъявлено обвинение в участии в запрещенной властями Республики Узбекистан религиозной организации. Европейский Суд уже приходил к выводу, что лица, чьей экстрадиции требовали узбекские власти в связи с предъявленными им обвинениям в совершении преступлений религиозного 4 или политического характера, входят в уязвимую группу лиц, которые в случае выдворения в Республику Узбекистан могут быть подвергнуты реальному риску обращения, противоречащего статье 3 Конвенции. Названное дело, согласно позиции Суда, идентично этим делам, учитывая характер предъявленных заявителю обвинений, способ предъявления обвинения в отношении заявителя, способ осуществления депортации и отсутствие достаточных гарантий против незаконных действий органов власти. Суд не нашел оснований в указанном деле отступать от своих предыдущих выводов по данному вопросу. Хотя Суд отметил некоторые признаки улучшения ситуации, указанные в независимых докладах, ничто из представленных сторонами доводов в деле или соответствующих материалов из независимых международных источников на данный момент не дает достаточных оснований для вывода о том, что эти лица, преследуемые в связи с преступлениями религиозного характера, более не подвергаются такому риску (пункт 50 постановления). На основании вышеизложенного Суд резюмировал, что депортация заявителя в Республику Узбекистан 6 июля 2018 года представляла собой нарушение статьи 3 Конвенции. Заявитель также жаловался в соответствии со статьей 3 Конвенции на то, что он подвергся жестокому обращению во время перевозки в аэропорт2, 2 Как усматривалось из текста постановления, «23 июля 2018 года адвокат заявителя в [Республике] Узбекистане г-жа Р. [провела с ним беседу] в следственном изоляторе. Согласно показаниям, полученным от заявителя, 6 июля 2018 года при его освобождении из исправительной колонии его встретили трое мужчин в штатском. Они заставили его признать и подписать официальный отказ от своего ходатайства о предоставлении статуса беженца, а также нецензурно выражались в его адрес. Затем они надели на него наручники и отвели в машину, и он попросил их прекратить ругаться, так как он был мусульманином. Затем они втолкнули его в машину и начали избивать, надев на него черную маску с отверстиями для глаз задом наперед. Они поехали в аэропорт, примерно через час остановились, чтобы сходить в туалет, и сняли маску после того, как он сказал им, что будет сохранять спокойствие. В течение остальных двух с половиной часов его везли без маски, но в наручниках. Около 10:00 они остановились возле леса, его приковали наручниками к дереву, один из мужчин охранял его, а двое других отдыхали в автомобиле. В течение примерно шести-восьми часов он стоял в таком положении, подвергаясь укусам комаров, и ему не давали ни есть, ни пить. После этого они стали ездить по разным аптекам в поисках лекарств, которые требовалось купить мужчинам. После этого около двух часов он сидел в машине возле леса. Когда они прибыли в аэропорт, заявителя зарегистрировали на рейс и доставили в самолет, где его встретили два других человека в штатском, говорящих по-узбекски. Они не представились. Мужчины заключили его в наручники, мешковатую маску и забрали его вещи. Он не мог ничего видеть на борту, но слышал, что там были другие пассажиры, мимо которых его провели в наручниках. Когда самолет начал выруливать на взлет, он попросил снять наручники. Вместо этого его отвели в хвост самолета, где несколько раз ударили. Ему приказали ни с кем не разговаривать и никуда не смотреть. Примерно через тридцать- пятьдесят минут с него сняли маску, дали еду, и он впервые поел в тот день. Затем [сотрудники] обыскали его вещи и допросили» (пункт 28 постановления). 5 и не было проведено эффективного расследования по его заявлениям о жестоком обращении. Прежде всего, Суд рассмотрел жалобу заявителя на непроведение эффективного расследования в связи с его утверждениями о жестоком обращении. Суд напомнил – когда лицо выдвигает небезосновательную жалобу о том, что подвергалось жестокому обращению в нарушение статьи 3 Конвенции, положения данной статьи подразумевают то, что требуется проведение эффективного официального расследования, способного привести к установлению личности и наказанию виновных (пункт 58 постановления). Суд отметил, что еще 25 июля 2018 года, вскоре после депортации заявителя, последний отправил сообщение о преступлении в связи с жестоким обращением с ним в Следственный комитет Российской Федерации. В этом сообщении он подробно описал обстоятельства, при которых была осуществлена его депортация, и жестокое обращение, которому он предположительно подвергся. Таким образом, органы власти были обязаны провести эффективное расследование по убедительной жалобе заявителя о жестоком обращении, удовлетворяющее требованиям статьи 3 Конвенции. Однако, исходя из материалов дела, Суд обратил внимание на то, что в течение почти семи месяцев не было предпринято никаких существенных процессуальных действий для рассмотрения сообщения заявителя о преступлении. Доследственная проверка в связи с жалобой на предполагаемое жестокое обращение в отношении заявителя была начата только 21 февраля 2019 года, а 24 февраля 2019 года она была продлена до 23 марта 2019 года в связи с необходимостью сбора дополнительных документов и проведения дополнительных следственных действий. Европейскому Суду не сообщили о том, были ли допрошены сотрудники МВД или другие лица в связи с предполагаемым жестоким обращением заявителя, были ли проведены необходимые проверки и были ли собраны и изучены документы. Ход и/или результаты этого производства оставались неясными для Суда, учитывая, что стороны не представили никаких доводов или доказательств в этой связи (пункт 59 постановления). Судом было отмечено, что неспособность властей оперативно начать доследственную проверку после сообщения заявителя о преступлении, их бездействие в течение длительного периода и явное отсутствие каких-либо надлежащих процессуальных действий в отношении утверждений заявителя свидетельствуют о том, что эффективная проверка по утверждениям заявителя о предполагаемом жестоком обращении с заявителем не была проведена в соответствии с требованиями статьи 3 Конвенции. Принимая во внимание вышеизложенное, Суд счел – имело место нарушение статьи 3 Конвенции в ее процессуальном аспекте (пункт 61 постановления). Суд от
12. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по правам человека по жалобам № 25079/19, 18570/19 «М.Л. и другие против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 6 апреля 2021 года), которым установлено нарушение подпункта «f» пункта 1 и пункта 4 статьи 5 Конвенции в связи с незаконным содержанием заявителя под стражей в центре временного содержания иностранных граждан (без указания срока такого содержания) и отсутствием у заявителя доступа к периодическому судебному пересмотру его содержания под стражей (более подробная информация об указанном деле изложена выше). защита права находящегося в местах принудительного содержания лица на свободу религии
13. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по правам человека по жалобе № 29290/10 «Коростелев против Российской Федерации» (вынесено 12 мая 2020 года, вступило в силу 12 августа 2020 года), которым установлено нарушение статьи 9 Конвенции в связи с нарушением права заявителя на свободу вероисповедования. Заявитель жаловался на то, что дисциплинарное производство, возбужденное против него за совершение актов поклонения в ночное время и отсутствие у него возможности исполнять свой религиозный долг в исправительном учреждении, нарушали статью 9 Конвенции. Суд напомнил: «свобода мысли, совести и религии является одной из основ «демократического общества» по смыслу Конвенции. Данная свобода является, в религиозном измерении, одним из наиболее важных элементов, из которых складывается личность верующих и их мировоззрение. Она же является и ценнейшим достоянием атеистов, агностиков, скептиков и незаинтересованных лиц. Плюрализм, неотделимый от демократического общества, который дорогой ценой завоевывался на протяжении веков, зависит от этого права. Эта свобода влечет за собой, помимо прочего, свободу придерживаться или не придерживаться религиозных убеждений и исповедовать или не исповедовать религию» (пункт 46 постановления). 15 Было обращено внимание на то, что, по мнению Европейского Суда, свобода вероисповедания является, главным образом, вопросом индивидуальной мысли и совести. Данный аспект права, определенный в первом пункте статьи 9 Конвенции, а именно – право придерживаться любых религиозных убеждений и менять религию или веру, является абсолютным и безоговорочным. Тем не менее, как определено далее в пункте 1 статьи 9, свобода вероисповедания включает свободу исповедовать свои убеждения как индивидуально, так и сообща с другими, публичным или частным порядком. Проявление религиозного убеждения может принимать форму богослужения, обучения, отправления религиозных обрядов и наблюдения. Свидетельствование на словах и делах связано с существованием религиозных убеждений. Так как проявление одним лицом его религиозного убеждения может влиять на других лиц, то составители Конвенции квалифицировали этот аспект свободы вероисповедания способом, определенным в пункте 2 статьи 9. Указанный второй пункт предусматривает, что ограничения, налагаемые в отношении свободы исповедовать свою религию или убеждения, должны быть предусмотрены законом и являться необходимыми в демократическом обществе для одной или нескольких законных целей, определенных в данном пункте (пункт 47 постановления). Суд отметил, что в постановлении от 7 декабря 2010 года по делу «Якубский против Польши», касающемуся доступа буддийского заключенного к диете без мяса, была отражена следующая его правовая позиция: если решение о принятии специальных мер для одного заключенного в рамках системы может иметь финансовые последствия для учреждения содержания под стражей и, таким образом, косвенно влиять на качество обращения с другими заключенными, то должен быть установлен справедливый баланс между интересами учреждения, других заключенных и конкретными интересами заявителя (пункт 48 постановления). Стороны не оспаривали тот факт, что наложение дисциплинарного наказания на заявителя было равносильно вмешательству в его право на свободу вероисповедания. В этой связи Суд последовательно заявлял, что применение административных или уголовных санкций за проявление религиозных убеждений является вмешательством в права, гарантированные в соответствии с пунктом 1 статьи 9 Конвенции. Кроме того, Суд счел, что дисциплинарное наказание, наложенное на заявителя, даже в такой мягкой форме, как выговор, равносильно вмешательству в его права, закрепленные в статье 9 Конвенции (пункт 50 постановления). Суд отметил, что заявителю был объявлен выговор за нарушение тюремного распорядка и за игнорирование приказа тюремных надзирателей вернуться на свое спальное место. Исследовав имеющиеся материалы, Суд пришел к выводу: дисциплинарное производство, возбужденное в отношении заявителя, имело юридическую основу в российском законодательстве (пункт 52 постановления). 16 У Суда возникли определенные сомнения в том, что оспариваемая мера преследовала цели, на которые опирались власти. Однако он счел, что этот вопрос тесно связан с вопросом о том, была ли мера «необходимой в демократическом обществе» (пункт 56 постановления). Суд вновь заявил, что во время своего тюремного заключения осужденные продолжают пользоваться всеми основными правами и свободами, за исключением права на свободу. Соответственно, по мнению Суда, при лишении свободы лицо не лишается своих конвенционных прав, включая право на свободу вероисповедания, так что любое ограничение этого права должно быть оправдано в каждом отдельном деле (пункт 57 постановления). Суд установил – из представления властей и выводов внутригосударственных органов властей следовало, что единственной причиной для привлечения заявителя к дисциплинарной ответственности была формальная несовместимость его действий с тюремным распорядком и попытка государства обеспечить полное и безоговорочное соблюдение этого распорядка каждым заключенным (пункт 58 постановления). Суд признал важность тюремной дисциплины, однако он не согласился с таким формальным подходом, который явно игнорировал индивидуальную ситуацию заявителя и не учитывал требование установления справедливого баланса между конкурирующими частными и общественными интересами (пункт 59 постановления). Обращаясь к этим конкурирующим интересам, Суд признал, что для заявителя было особенно важно соблюдать свою обязанность совершать акты поклонения в то время, когда это предусмотрено его религиозными убеждениями. Эту обязанность нужно было выполнять каждый день, не в последнюю очередь во время Рамадана (пункт 60 постановления). Суд не смог усмотреть ничего, что указывало бы на то, что соблюдение заявителем намаза в ночное время представляло бы какую-либо угрозу для порядка и безопасности в тюрьме. Заявитель не использовал опасные предметы и не пытался участвовать в коллективном поклонении в большой группе вместе с другими заключенными (пункт 61 постановления). Кроме того, продолжил Суд, поклонение заявителя не беспокоило лиц, содержащихся под стражей и тюремную охрану, поскольку он совершал намаз во время одиночного заключения и, насколько можно судить из материалов, представленных Суду, не производил никакого шума или других тревожных факторов. Не было никакого вмешательства в распорядок дня заключенных, включая оказание помощи в проведении следственных действий или участие в слушаниях дел в суде. Наконец, не представлялось, что совершение намаза оставляло заявителя истощенным или могло подорвать его здоровье или способность участвовать в уголовном судопроизводстве (пункт 62 постановления). Несмотря на доводы властей о том, что заявитель мог совершать поклонения в другое время, чем предписано тюремным распорядком, 17 Суд отметил, что в распорядке, представленном заявителем и не оспариваемом властями, прямо не было указано «время для поклонения» или «личное время», которое могло бы использоваться по усмотрению заключенных. Такая
14. практика противоречила рекомендации Европейских пенитенциарных правил о
том, что «тюремный режим должен быть организован настолько, насколько это практически возможно, чтобы заключенные могли исповедовать свою религию и следовать своим убеждениям...». Тюремное руководство вовсе не было лишено возможности уважать желание заявителя соблюдать намаз, принимая во внимание, что в обстоятельствах дела никаких особых договоренностей со стороны правительства не требовалось (пункт 63 постановления). Суд подчеркнул, что, являясь формой дисциплинарного наказания, выговор не только уменьшал шансы заявителя на досрочное освобождение, смягчение тюремного режима или получение поощрения, но и оказывал сдерживающее воздействие на других заключенных. Пропорциональность этой санкции не была должным образом оценена национальными судами. Последние ограничились расследованием вопроса о том, нарушило ли поведение заявителя тюремный распорядок или нет. Они не смогли определить законную цель оспариваемого вмешательства в свободу вероисповедания заявителя или подвести итоги рассмотрения дела (пункт 64 постановления). Суд пришел к выводу: вмешательство в свободу вероисповедания заявителя в результате его дисциплинарного наказания не обеспечило справедливого баланса между конкурирующими интересами и было несоразмерно целям, упомянутым властями. Поэтому его нельзя считать необходимым в демократическом обществе по смыслу второго абзаца статьи 9 в конкретных обстоятельствах данного дела. Соответственно, имело место нарушение статьи 9 Конвенции.
16. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступили неофициальные переводы постановлений Европейского Суда по правам человека по жалобам: – № 30227/18 «Юсупов против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 1 декабря 2020 года); – № 84022/17 «Н.О. против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 2 февраля 2021 года), которыми было установлено нарушение статьи 34 Конвенции в связи с несоблюдением обеспечительной меры, определенной Европейским Судом в соответствии с правилом 39 Регламента Суда (более подробная информация об указанных постановлениях изложена выше). 18
17. В сфере уголовно-процессуальных отношений
защита права лица не подвергаться пыткам, жестокому и унижающему человеческое достоинство обращению в аспекте непроведения эффективного расследования
18. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по правам человека по жалобе № 30227/18 «Юсупов против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 1 декабря 2020 года), которым установлено нарушение статьи 3 Конвенции в ее процессуальном аспекте ввиду отсутствия надлежащего расследования в отношении предполагаемого жесткого обращения с заявителем при осуществлении его депортации в аспекте непроведения эффективного расследования указанного случая (более подробная информация об этом постановлении изложена выше). Неофициальные переводы текстов постановлений Европейского Суда по правам человека получены из аппарата Уполномоченного Российской Федерации при Европейском Суде по правам человека − заместителя Министра юстиции Российской Федерации. В текстах в основном сохранены стиль, пунктуация и орфография авторов перевода.