Международная практика от 05.09.2019

Управление систематизации законодательства и анализа судебной
практики Верховного Суда Российской Федерации







Обобщение постановлений (решений) Европейского
Суда по правам человека1, краткий обзор которых
поступил в Верховный Суд Российской Федерации по
линии «Сеть Верховных Судов» (SCN), действующей
под эгидой Европейского Суда по правам человека2 и
участником которой является Верховный Суд
Российской Федерации3

(уголовно-правовые аспекты)




2020 год




1 Вынесенных в отношении третьих государств.
2 Далее – Европейский Суд, Суд.
3 Обобщением охватываются ставшие окончательными постановления (решения) Суда,
информация о которых поступила в Верховный Суд Российской Федерации в период с 1
августа 2019 года по 31 октября 2020 года.
Перевод подготовлен Управлением систематизации законодательства и анализа
судебной практики Верховного Суда Российской Федерации.
Ранее в суды было направлено Обобщение постановлений Европейского Суда по
правам человека, краткий обзор которых поступил в Верховный Суд Российской
Федерации по линии «Сеть Верховных Судов» (SCN), действующей под эгидой
Европейского Суда по правам человека и участником которой является Верховный Суд
Российской Федерации (уголовно-правовые аспекты). См.: официальный сайт Верховного
Суда Российской Федерации, раздел «Документы» (подраздел «Международная
практика» за 2019 год). Режим доступа:
URL: http://www.vsrf.ru/documents/international_practice/28221/.

2

Оглавление

Статья 2 Конвенции (право на жизнь) .................................................................................... 4
«Olewnik-Cieplińska and Olewnik v. Poland» (no. 20147/15). Постановление от 5
сентября 2019 года. Статья 2 Конвенции: применение принципов дела Осман против
Соединенного Королевства («Osman v. the United Kingdom») в контексте дел о
похищении. ............................................................................................................................. 4
«A. and B. v. Romania» (nos. 48442/16, 48831/16). Постановление от 2 июня 2020 года.
Статья 2 Конвенции: включение в программу защиты свидетелей и ее реализация. ..... 6
«Nicolae Virgiliu Tănase v. Romania» (no. 41720/13). Постановление от 25 июня 2019
года. Статья 2 Конвенции: процессуальные обязательства государства после
автомобильной аварии, в которой лицо получило опасные для жизни травмы. ............. 7
«Romeo Castañj v. Belgium» (no. 8351/17). Постановление от 9 июля
2019 года. Статья 2 Конвенции: объем процессуального обязательства государства
сотрудничать с другим государством в расследовании убийства, совершенного в
пределах его юрисдикции. ................................................................................................... 10

Статья 3 Конвенции (запрещение пыток) ............................................................................ 13
«Association Innocence en Danger and Association Enfance et Partage v. France» (nos.
15343/15, 16806/15). Постановление от 4 июня 2020 года. Статьи 3 и 13 Конвенции:
непринятие государством необходимых и надлежащих мер для защиты ребенка от
жестокого обращения со стороны родителей, приведшего к его смерти. ..................... 13
«Marcello Viola v. Italy (no. 2)» (no. 77633/16). Постановление от 13 июня 2019
года. Статья 3 Конвенции: осужденный к пожизненному заключению обязан был
сотрудничать с властями в их борьбе с мафиозной преступностью, чтобы добиться
пересмотра приговора и возможности освобождения. ..................................................... 15

Статья 4 Конвенции (запрещение рабства и принудительного труда) .......................... 17
«S.M. v. Croatia» (no. 60561/14). Постановление от 25 июня 2020 года. Статья 4
Конвенции: торговля людьми и эксплуатация в целях проституции. ............................. 17

Статья 7 (наказание исключительно на основании закона) ............................................ 20
«Ilnseher v. Germany» (nos. 10211/12, 27505/14). Постановление от 4 декабря 2018
года. Превентивное заключение под стражу после вынесения приговора и отбытия
наказания в виде лишения свободы (пункт 1 статья 5 и пункт 1 статьи 7 Конвенции).
................................................................................................................................................ 20
«Parmak and Bakır v. Turkey» (nos. 22429/07 и 25195/07). Постановление от 3 декабря
2019 года. Обратная сила применения новых требований законодательства,
смягчающих положения материального уголовного права и вопрос о том, является ли
широкое толкование национального права «разумно предсказуемым». ........................ 23
«Baldassi and Others v. France» (no. 15271/16 и 6 других жалоб). Постановление от 11
июня 2020 года. Статьи 7 и 10 Конвенции: право на призыв к бойкоту как особая
форма выражения мнения.................................................................................................... 25

Статья 10 Конвенции (свобода выражения мнений) ......................................................... 27
«Miljević v. Croatia» (no. 68317/13). Постановление от 25 июня
2020 года. Статья 10: осуждение за клевету в связи с заявлениями, сделанными в ходе
защиты в уголовном процессе в отношении лица, не участвовавшего в этом процессе.
................................................................................................................................................ 27

3

Статья 13 Конвенции (право на эффективное средство правовой защиты) ................ 30
«Mehmet Hasan Altan v. Turkey» (no. 13237/17). «Şahin Alpay v.
Turkey» (no. 16538/17). Постановление от 20 марта 2018 года. Отступление от
соблюдения обязательств в чрезвычайных ситуациях по статье 15 Конвенции в
сочетании с аспектами предварительного заключения по статье 5 Конвенции. ........... 30

Статья 18 Конвенции (пределы использования ограничений в отношении прав) .... 33
«Selahattin Demirtaş v. Turkey (no. 2)» (no. 14305/17). Постановление от 20 ноября
2018 года. Длительное досудебное содержание под стражей и его совместимость с
требованиями Конвенции (статья 18 Конвенции в сочетании с пунктом 3 статьи 5
Конвенции и статьей 3 Протокола № 1 к Конвенции). ..................................................... 33

Статья 37 Конвенции (прекращение производства по делу) ............................................ 36
«Taşdemir v. Turkey» (no. 52538/09), ................................................................................... 36
«Kutlu and Others v. Turkey» (no. 18357/11), ....................................................................... 36
«Karaca v. Turkey» (no. 5809/13). ........................................................................................ 36

Статья 2 Протокола № 7 к Конвенции (право на обжалование приговоров по
уголовным делам) ...................................................................................................................... 38
«Saquetti Iglesias v. Spain» (no. 50514/13). Постановление от 30 июня 2020
года. Статья 2 Протокола № 7: критерии квалификации преступления как
«незначительного». .............................................................................................................. 38

Статья 4 Протокола № 7 к Конвенции (право не быть судимым и наказанным
дважды) ........................................................................................................................................ 41
«Mihalache v. Romania» (no. 54012/10). Постановление от 8 июля 2019 года. Статья 4
Протокола № 7 к Конвенции: критерии определения того, является ли решение
«оправдательным» или «обвинительным» и является ли оно «окончательным». ......... 41

4

Статья 2 Конвенции (право на жизнь)

«Olewnik-Cieplińska
and
Olewnik
v.
Poland»
(no.
20147/15).
Постановление от 5 сентября 2019 года. Статья 2 Конвенции:
применение принципов дела Осман против Соединенного Королевства
(«Osman v. the United Kingdom») в контексте дел о похищении.

Г-н Олевник был c особой жестокостью похищен в 2001 году.
Он удерживался и подвергался жестокому обращению в течение более чем
двух лет, а затем был убит, вероятно, в сентябре 2003 года после передачи
выкупа. Его тело было обнаружено в 2006 году. Впоследствии ряд
участников банды был осужден по приговору суда в 2010 году.
Расследование этого преступления, включая обвинения в адрес некоторых
сотрудников полиции, проводивших следствие, все еще продолжается.
Заявители − отец и брат покойного, в основном жаловались на нарушение
материально-правового аспекта статьи 2 Конвенции, утверждая, что смерть г-
на Олевника произошла в результате неспособности властей эффективно
расследовать его похищение и, таким образом, защитить его жизнь.

Палата установила, что имело место нарушение материально-правового
аспекта (неспособность надлежащим образом расследовать похищение и
защитить жизнь) статьи 2 Конвенции, а также ее процессуального аспекта
(неспособность расследовать дело после смерти жертвы).
__________________

Это решение представляет интерес, поскольку Суд впервые применил
принципы, первоначально разработанные в его постановлении по делу
«Osman v. the United Kingdom», к обстоятельствам, связанным со смертью
лица после его похищения.
Следует напомнить, что принципы дела Osman определяют актуальный
и конструктивный подход, согласно которому «власти знали или должны
были знать в то время о существовании непосредственной и реальной угрозы
для жизни идентифицированного лица или лиц, возникшей в результате
преступных действий третьей стороны», что может порождать позитивное
обязательство государства «принимать меры в пределах своей компетенции,
которые, рассудив разумно, могли бы, как ожидается, позволить избежать
этой угрозы» (Osman, § 116). Таким образом, в настоящем деле необходимо
решить два вопроса: порождает ли похищение и длительное удерживание
«непосредственную и реальную угрозу, и, если «да», то продемонстрировали
ли власти самоотдачу, необходимую для того, чтобы найти г-на Олевника и
как можно скорее установить личности преступников, с тем чтобы сохранить
жизнь жертвы.
1. Что касается риска для жизни г-на Олевника, то Судом отмечено
согласие властей с тем, что в случаях похищения с целью получения выкупа
следует исходить из того, что жизнь и здоровье жертвы находятся в
опасности.
Статистические
данные
свидетельствуют
о
серьезности

5

положения с похищениями в Польше. В доме г-на Олевника были найдены
многочисленные следы крови. Кроме того, такая оценка угрозы для жизни не
обязательно зависит от того, сообщили ли похитители о своем намерении
причинить вред удерживаемому лицу. Более того, непосредственность
угрозы для жизни жертвы, понимаемая главным образом как относящаяся к
серьезности ситуации и особой уязвимости жертвы похищения, не
уменьшалась со временем: напротив, она сохранялась в течение многих лет и
тем самым увеличивала мучения жертвы и угрозу для ее здоровья и жизни,
которая, как считалось, оставалась неизменной на протяжении всего периода
ее тюремного заключения.
Таким образом, власти знали или должны были знать о существовании
реальной и непосредственной угрозы здоровью и жизни г-на Олевника с
момента его исчезновения и на протяжении всего срока его удерживания.

2. Что касается того, выполнили ли власти позитивное обязательство по
статье 2 Конвенции, согласно которой следовало защищать жизнь г-на
Олевника, сделав все, что можно было разумно ожидать от них, то Суд
использовал обширные доказательства, касающиеся расследования, и учел
факт, что следственные ошибки были хорошо задокументированы.
В частности, Парламентский Следственный Комитет провел «впечатляющее
расследование» действий полиции, прокуратуры и других государственных
органов и пришел к выводу − «очевидные медлительность, ошибки,
безрассудство и непрофессионализм» привели к тому, что не удалось найти
виновных и, в конечном итоге, привели к смерти г-на Олевника. Масштаб
недостатков был таков, что Комитет был вынужден изучить гипотезу о том,
что государственные должностные лица сотрудничали с бандой похитителей.
Некоторые ошибки полицейских стали предметом уголовного расследования.
Суд пришел к выводу: факты ясно указывают на то, что национальные
власти не отреагировали с тем уровнем самоотдачи, который требуется в
случае похищения и длительного удерживания, и, кроме того, явно
существовала связь между внушительным списком упущений и ошибок,
совершенных на протяжении многих лет, и неспособностью продвинуть
расследование, пока г-н Олевник был еще жив.
Таким образом, имело место нарушение обязательства государства
защищать жизнь жертвы и, следовательно, имело место нарушение
статьи 2 Конвенции в ее материально-правовом аспекте.
3. Следует отметить, рассмотрению Судом поставленных вопросов в
пользу заявителей способствовали особо тяжкие обстоятельства настоящего
дела. Суд вновь подтвердил, что его выводы учитывали «особо высокую
степень угрозы» в этом деле (Г-н Олевник был похищен с особой
жестокостью, выкуп был передан и годы прошли без его освобождения)
и «особенно крупный» объем факторов, в которых национальная система
дала сбой.

6


«A. and B. v. Romania» (nos. 48442/16, 48831/16). Постановление
от 2 июня 2020 года. Статья 2 Конвенции: включение в программу
защиты свидетелей и ее реализация.

Заявители, которых вызвали в качестве свидетелей по делу о
коррупции с участием высокопоставленных должностных лиц, были
включены в программу защиты свидетелей. После дачи свидетельских
показаний стороне обвинения их объявили «свидетелями под угрозой».
Согласно протоколам о защите, подписанным заявителями, им следовало
воздерживаться от действий, которые могли бы поставить под угрозу меры
защиты, раскрывать их статус или личность соответствующих сотрудников
полиции. Было установлено, что при активации и реализации режима защиты
возник ряд сложностей. С одной стороны, имели место задержки с введением
в действие некоторых аспектов режима: так, установлено, что у властей
отсутствовала согласованная стратегия, а на местах сотрудники по охране
были плохо проинструктированы и в некоторых случаях проявляли
халатность при исполнении служебных обязанностей. С другой стороны,
заявители проявляли несговорчивость в общении с сотрудниками по защите
и чинили препятствия при реализации принимаемых мер. Осуществление их
защиты и других требований признаны недостижимыми, они использовали
социальные сети и телевидение, жалуясь на свою защиту, что поставило под
угрозу их статус свидетелей, находящихся под защитой. Несмотря на
попытки властей исключить заявителей из программы защиты свидетелей,
соответствующий суд сохранил действие этих мер защиты. Заявители
жаловались в соответствии со статьей 2 Конвенции на осуществление
программы
защиты
свидетелей.
Однако
Суд
пришел
к
выводу,
что нарушения этой статьи Конвенции в данном деле не было.
____________________

1. Это решение примечательно тем, что, хотя Суд применил принципы
дела «Osman v.The United Kingdom [GC]» по вопросу о том, должны ли
отдельные
лица
находиться
в
программе
защиты
свидетелей
(«R.R. and Others v. Hungary») – это первый случай, когда Суд применил эти
принципы для изучения реализации программы защиты свидетелей.
2. Ключом к его оценке стало нахождение баланса между, с одной
стороны, обязанностью государства защищать свидетелей в соответствии со
статьей 2 Конвенции и, с другой стороны, обязанностью отдельных лиц
защищать себя и не способствовать увеличению риска.
Суд рассмотрел вопрос о том, сделали ли власти все, что можно было
разумно ожидать от них, чтобы избежать реальной и непосредственной
опасности для жизни заявителей. Как только был выявлен риск, на практике
был предпринят ряд мер для защиты заявителей, но потребовалось много
времени (в общей сложности более одного года и четырех месяцев), прежде
чем заявители были официально включены в программу. Однако Суд

7

подчеркнул, что заявители не были оставлены без защиты в течение этого
времени − даже если эта защита осуществлялась, по крайней мере
первоначально, в основном в импровизированной форме и в отсутствие
нормативных актов − и что неизбежные недостатки были исправлены
властями. Что касается других недостатков, выявленных в отношении
дежурных
сотрудников
полиции
(в
частности,
отсутствия
четких
распоряжений их начальства относительно объема и цели стоящей перед
ними задачи, а также ряда упущений, связанных с риском для безопасности
заявителей), то Суд отметил, что они были расследованы и оперативно
исправлены.
Суд также подчеркнул обязанность заявителей сотрудничать с
властями и воздерживаться от любых действий, которые могли бы поставить
под угрозу безопасность миссии, что было четко изложено в протоколах о
защите, на реализацию которых они дали свое согласие. Суд счел:
вышеприведенные недостатки не оправдывают провокационного поведения
заявителей, неоднократного игнорирования ими своих обязанностей по
собственной защите и невыполнения возложенных на них обязательств. Они
не только не сотрудничали с группой защиты, но и допустили риск
скомпрометировать свой статус защищенного свидетеля присутствием в
социальных сетях и появлением на телевидении. Наконец, заявители
потенциально подвергали себя серьезному риску, приняв решение в
одностороннем порядке сменить место жительства и выехать за границу.
Суд подчеркнул усилия властей по продолжению защиты заявителей,
несмотря на их поведение (даже когда они находились за границей), а также
их готовность найти альтернативные решения вместо того, чтобы исключить
заявителей из программы защиты свидетелей, в которую они были включены
в
соответствии
с
национальным
законодательством.
Следовательно,
Суд пришел к выводу – власти сделали все, что можно было разумно
ожидать от них, чтобы защитить жизнь заявителей, и не признал
неспособности государства защитить их в нарушение статьи 2 Конвенции.


«Nicolae Virgiliu Tănase v. Romania» (no. 41720/13). Постановление
от 25 июня 2019 года. Статья 2 Конвенции: процессуальные
обязательства государства после автомобильной аварии, в которой лицо
получило опасные для жизни травмы.

Заявитель попал в автомобильную аварию на дороге общего
пользования и получил опасные для жизни травмы. Уголовное расследование
возбуждалось и прекращалось трижды, в последний раз из-за того, что оно
было законодательно запрещено. Заявитель являлся гражданской стороной в
этом уголовном процессе. В основном он жаловался на нарушение
статей 3, 6 и 13 Конвенции при проведении уголовного расследования и на
то, как следственные органы обращались с ним. Палата отказала в
рассмотрении этого дела, а Большая Палата рассмотрела эти жалобы также в
соответствии со статьями 2 и 8 Конвенции. Что касается проведения

8

расследования, то Большая Палата сочла жалобы по статьям 3 и 8 Конвенции
несовместимыми ratione materiae, а также, что статья 2 Конвенции
применима к данному делу, но не была нарушена. Вместе с тем Большая
Палата признала, что нет необходимости рассматривать эффективность
расследования
по
статье 13
Конвенции
и
что
продолжительность
расследования
не
превышала
разумного
срока,
установленного
статьей 6 Конвенции. Суд также признал жалобу на обращение с заявителем
со
стороны
властей
в
ходе
расследования
в
соответствии
со статьей 3 Конвенции неприемлемой. Кроме того, не было установлено
нарушения статьи 6 Конвенции в отношении жалобы заявителя на отсутствие
доступа к суду для определения его гражданских прав.
________________________

Это
постановление
заслуживает
внимания,
поскольку
в
нем
разъясняется, должны ли процессуальные обязательства государства
вытекать из статей 2, 3 или 8 Конвенции в случаях, когда произошла
автомобильная авария, повлекшая за собой опасные для жизни травмы.
Выводы Суда основывались на двух ключевых элементах: происшествие
являлось
непреднамеренным
и
не
было
никаких
предположений,
свидетельствующих о неспособности государства принять адекватную
правовую базу для обеспечения безопасности и снижения риска на дорогах.
1. Относительно статьи 3 Конвенции, то целесообразно отметить, что
Большая Палата установила следующее – вред, причиненный в результате
несчастного случая, явившегося результатом случайности или небрежности,
не может приравниваться к «обращению», которому данное лицо было
«подвергнуто». В частности, статья 3 Конвенции оберегает «по существу,
хотя и не исключительно, от намерения причинить вред, оскорбить или
унизить какое-либо лицо проявлением неуважения или умалением его
человеческого достоинства или возбуждением чувства страха, страдания или
неполноценности, способного сломить его моральное и физическое
сопротивление».
В
деле
заявителя
такие
элементы
отсутствовали.
Соответственно, хотя намерение, как правило, является лишь одним из
элементов,
имеющих
отношение
к
оценке
применимости
статьи 3 Конвенции, отсутствие намерения в контексте аварии делает
статью 3 Конвенции неприменимой. Признавая этот подход правильным,
Большая Палата дистанцировалась от предыдущих дел, в которых
статья 3 Конвенции применялась к несчастным случаям, сосредоточив
внимание на тяжести полученных травм (дела «Kraulaidis v. Lithuania» и
«Mažukna v. Lithuania»).
Что касается статьи 8 Конвенции, то Большая Палата напомнила, что
позитивные обязательства в сфере отношений между частными лицами по
защите физической и психологической неприкосновенности личности
подпадают
под
пороговое
требование
(дело «Денисов против Украины [GC]») и, кроме того, сфера частной жизни
не распространяется на деятельность, которая носит, по существу,

9

публичный характер (дело «Friend and Others v. the United Kingdom (dec.)»).
В этой связи Суд остановился на конкретных элементах этого дела, которые
делают статью 8 Конвенции неприменимой: вождение автомобиля было по
существу общественной деятельностью; при этом любой риск сводится к
минимуму благодаря правилам дорожного движения, обеспечивающим
безопасность; и оно не касается ситуации (например, насильственных
действий или медицинского обслуживания), в которых государство ранее
было
обязано
защищать
физическую
или
психологическую
неприкосновенность личности. Потому не существует «особого аспекта
человеческого взаимодействия или общения», который мог бы вызвать
применение статьи 8 Конвенции.
Таким образом, жалобы по статьям 3 и 8 Конвенции были признаны
несовместимыми
ratione materiae
[ввиду
обстоятельств,
связанных
с
предметом рассмотрения] с положениями Конвенции.
2. Далее Большая Палата разъяснила, что статья 2 Конвенции будет
применяться к дорожно-транспортному происшествию, не имеющему
смертельного исхода, если «соответствующая деятельность опасна по самой
своей природе и ставит жизнь заявителя в реальную или неминуемую
опасность или если травмы, полученные заявителем, представляют
серьезную угрозу для жизни». Травма должна оцениваться с точки зрения
«серьезности и последствий» полученных травм, примеры которых
приводятся в решении Суда. Что касается оценки рисков, то Большая Палата
подчеркнула важность адекватной нормативной базы для обеспечения
безопасности дорожного движения. Чем менее очевидным был риск этой
деятельности, тем более значительным становился уровень травматизма.
В настоящем деле независимо от того, можно ли считать вождение
автомобиля особо опасным видом деятельности, телесные повреждения
заявителя были признаны достаточно серьезными, чтобы представлять
серьезную опасность для его жизни, так что статья 2 Конвенции применима
к данному делу.
Что
касается
содержания
процессуального
обязательства
по статье 2 Конвенции, то Суд напомнил о своем общем подходе, согласно
которому в обстоятельствах непреднамеренного причинения опасных для
жизни телесных повреждений обязательство требует только того, чтобы
правовая система предоставляла средства гражданской правовой защиты в
судах и не требует возбуждения уголовного расследования, хотя это не
препятствует национальному законодательству предусматривать обращение
к уголовному расследованию в таких обстоятельствах. Затем Большая Палата
указала следующее. В делах, когда «с самого начала не было четко
установлено», что смерть наступила в результате несчастного случая или
другого неумышленного деяния, и когда гипотеза о незаконном убийстве
была, по крайней мере, спорной на основании имеющихся фактов,
статья 2 Конвенции требует, чтобы уголовное расследование достигло
минимального уровня эффективности, чтобы пролить некоторый свет на
обстоятельства смерти или угрожающие жизни травмы, при этом

10

расследование должно быть начато властями, как только им стало известно о
несчастном случае. Когда в ходе этого первоначального расследования будет
установлено, что смерть или причинение опасного для жизни вреда не были
преднамеренными, гражданское средство правовой защиты будет считаться
достаточным.
По данному делу было возбуждено уголовное дело, которое Судом
признано не имеющим недостатков. Поэтому нельзя сказать, что правовая
система, примененная в настоящем деле, не смогла надлежащим образом
рассмотреть дело заявителя, поэтому нарушения статьи 2 Конвенции не
было.
3. Интересно, что установленная продолжительность расследования
(более восьми лет) не повлияла на эффективность расследования
(дело «Mustafa Tunç and Fecire Tunç v. Turkey [GC]»4, § 225). Большая Палата
рассмотрела вопрос о продолжительности отдельно в соответствии со
статьей 6 Конвенции (дело «Frydlender v. France [GC]», § 43), установив,
что он
не
привел
к
нарушению
требования
разумного
срока,
предусмотренного статьей 6 Конвенции.
4. Наконец,
власти
утверждали,
что
жалоба
в
соответствии
со статьей 3 Конвенции о том, как следственные органы обращались с
заявителем ненадлежащим образом, была несовместима ratione materiae.
Подход, в соответствии с которым Суд принимает во внимание порядок
проведения расследования с целью выяснения того, является ли обращением
бесчеловечным, сложился главным образом в отношении родственников
исчезнувших лиц (дела «Kurt v. Turkey, Çakıcı v. Turkey [GC]» и
«Varnava and Others v. Turkey [GC]») и далее в постановлениях подробно
описываются те другие «исключительные ситуации», на которые Суд
распространил этот подход, включая дела о задержании и депортации
несопровождаемого
несовершеннолетнего
просителя
убежища
(дело
«Mubilanzila Mayeka and Kaniki Mitunga v. Belgium»), утверждения о
сексуальном насилии в семье (дело «M.P. and Others v. Bulgaria») и изъятии
тканей из тела умершего (дело «Salakhov and Islyamova v. Ukraine»).

«Romeo
Castañj
v.
Belgium»
(no.
8351/17).
Постановление
от 9 июля 2019 года. Статья 2 Конвенции: объем процессуального
обязательства государства сотрудничать с другим государством в
расследовании убийства, совершенного в пределах его юрисдикции.

Отец заявителей был убит в результате террористического акта,
совершенного в Испании в 1981 году. Три человека были впоследствии
изобличены и осуждены. Четвертый, Н.Ж.Э., сбежал от органов испанского

4 См.: Режим доступа (на русском языке):
URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng#{%22languageisocode%22:[%22RUS%22],%22appno%22:
[%2224014/05%22],%22documentcollectionid2%22:[%22GRANDCHAMBER%22],%22itemid
%22:[%22001-178475%22]}.

11

правосудия и в настоящее время проживает в Бельгии. Бельгийские суды
дважды отказывались исполнять европейские ордера на арест (EAW),
выданные испанскими властями в отношении Н.Ж.Э. Опираясь на доклады
Комитета ООН против пыток (2012 года) и Комитета ООН по правам
человека (2015 года), бельгийские суды выразили сомнения в том, что режим
содержания под стражей без связи с внешним миром, применяемый
запрашивающим государством к лицам, подозреваемым в совершении
преступлений, связанных с терроризмом, совместим с защитой прав Н.Ж.Э.
Заявители утверждали в ходе разбирательства по Конвенции, что Бельгия
нарушила свои обязательства по статье 2 Конвенции, не позволив Испании
осуществить уголовное преследование Н.Ж.Э. Суд принял сторону
заявителей. Это постановление заслуживает внимания по следующим
причинам.
Во-первых, Суд должен был решить, подпадают ли заявители под
юрисдикцию Бельгии ratione loci [ввиду обстоятельств, связанных с местом].
Государство-ответчик утверждало, что между ним и убийством отца
заявителей нет никакой юридической связи. Бельгия никогда не начинала
расследование убийства по собственной инициативе, и тот факт, что Н.Ж.Э.
бежал в Бельгию и жил там, не был достаточным основанием для
установления такой связи. Суд с этим не согласился. Главное, он напомнил,
что, хотя процессуальное обязательство по статье 2 Конвенции в целом
привязано к тому Договаривающемуся Государству, в пределах юрисдикции
которого наступила смерть, имеющиеся «специфические особенности» могут
создать процессуальные обязательства для третьего Договаривающегося
Государства, даже если это государство само инициировало расследование
обстоятельств смерти (см. в этом контексте: дела «Rantsev v. Cyprus and
Russia»5, § 243−244, что подтверждается «Güzelyurtlu and Others v. Cyprus and
Turkey [GC]»6, § 190). Он отметил, что в деле заявителей присутствовали
следующие особенности: Н.Ж.Э. бежал в Бельгию и проживал там; Бельгия и
Испания обязались сотрудничать друг с другом по уголовным делам в рамках
EAW; Испания, действуя в этих рамках, обратилась к Бельгии с просьбой
выдать
Н.Ж.Э.
суду.
Перечисленные
«специфические
особенности»
означали, что Бельгия взяла на себя процессуальное обязательство в
соответствии со статьей 2 Конвенции сотрудничать с испанскими властями
по расследованию причастности Н.Ж.Э. к убийству отца заявителей в
пределах своих сил на своей территории.

5 См.: Режим доступа (на русском языке):
URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng#{%22display%22:[%220%22],%22languageisocode%22:[
%22RUS%22],%22appno%22:[%2225965/04%22],%22documentcollectionid2%22:[%22CHA
MBER%22]}.
6 См.: Режим доступа (на русском языке):
URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng#{%22languageisocode%22:[%22RUS%22],%22appno%22:
[%2236925/07%22],%22documentcollectionid2%22:[%22GRANDCHAMBER%22],%22itemid
%22:[%22001-198768%22]}.

12

Во-вторых,
относительно
сферы
действия
процессуального
обязательства Бельгии сотрудничать, то Палата в значительной степени
опиралась на доводы Большой Палаты, изложенные в § 232−236 ее
постановления по делу «Güzelyurtlu and Others v. Cyprus and Turkey [GC]»
(см.: § 81 обозреваемого постановления), включая следующий принцип:
процессуальное обязательство по установлению сотрудничества будет
признано нарушенным государством, обязанным стремиться к установлению
сотрудничеству, если оно не задействовало надлежащие механизмы
сотрудничества, предусмотренные соответствующими международными
договорами, и будет признано нарушенным государством, обязанным
ответить на запрос о сотрудничестве, если оно не ответило должным
образом или не смогло сослаться на законное основание для отказа в
сотрудничестве,
запрошенном
в
соответствии
с
установленными
механизмами.
В-третьих, особый интерес представляет рассмотрение Судом этих
вопросов в контексте Рамочного решения Совета от 13 июня 2002 года о
европейском ордере на арест и процедурах передачи между государствами-
членами, которое служит регулирующим инструментом сотрудничества в
данном деле. Рассмотрев поочередно каждый вопрос, он пришел к выводу,
что
Бельгия
должным
образом
ответила
на
просьбу
Испании
о
сотрудничестве. Важно отметить, что бельгийские суды не применяли
принцип
взаимного
доверия,
лежащий
в
основе
системы
EAW,
«автоматически и машинально» (см., в данном контексте дела «Avotiņš v.
Latvia»7 [GC], § 116 и «Pirozzi v. Belgium», § 62). Эти суды рассмотрели
возможный
риск
того,
что
права
Н.Ж.Э.,
предусмотренные
статьей 3 Конвенции, будут нарушены, если она будет содержаться под
стражей без связи с внешним миром после ее передачи Испании, и пришли к
выводу − такой риск имеет место.
Признав,
что
соображения
относительно
соблюдения
статьи 3 Конвенции могут представлять собой «законное основание» для
отказа в просьбе о сотрудничестве, Суд затем рассмотрел вопрос о том,
имеется ли достаточная фактическая база для обоснования предполагаемого
риска жестокого обращения со стороны национальных судов. По этому
вопросу он отметил, что бельгийские суды не смогли оценить ситуацию в
Испании в 2016 году в отношении помещения подозреваемых в терроризме
под стражу без связи с внешним миром. По его мнению, судам следовало бы
обновить свои знания, а не полагаться на доклад КПП за 2012 год и доклад
Комитета ООН по правам человека за 2015 год. Кроме того, Бельгия, как и
другие
страны,
в
прошлом
без
колебаний
передавала
Испании
подозреваемых членов EТА (группа сепаратистов) в рамках системы EAW.

7 См.: Режим доступа (на русском языке):
URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng#{%22languageisocode%22:[%22RUS%22],%22appno%22:
[%2217502/07%22],%22documentcollectionid2%22:[%22GRANDCHAMBER%22],%22itemid
%22:[%22001-187622%22]}.

13

Важно
обратить
внимание
−
Бельгия
не
запросила
у
Испании
дополнительной информации относительно условий, в которых Н.Ж.Э. будет
содержаться в случае ее передачи. Такая информация позволила бы
бельгийским властям лучше оценить, существует ли реальный риск того, что
права Н.Ж.Э. по статье 3 Конвенции будут нарушены в случае ее выдачи.


Статья 3 Конвенции (запрещение пыток)

«Association Innocence en Danger and Association Enfance et Partage v.
France» (nos. 15343/15, 16806/15). Постановление от 4 июня 2020 года.
Статьи 3 и 13 Конвенции: непринятие государством необходимых
и надлежащих мер для защиты ребенка от жестокого обращения
со стороны родителей, приведшего к его смерти.

Восьмилетний ребенок М. неоднократно подвергался варварскому
обращению со стороны своих родителей, что привело к ее смерти в августе
2009 года. После ее смерти выяснилось, что насилие родителей над ребенком
совершалось
таким
образом,
чтобы
предотвратить
обнаружение
совершаемого
жестокого
обращения.
Тем
не
менее
власти
были
предупреждены еще в июне 2008 года. В докладе директора школы было
указано, что учителя заметили раны на теле и лице М. После расследования,
проведенного полицией, прокуратура прекратила дело в октябре 2008 года.
Впоследствии заявители (две ассоциации по защите детей) возбудили
гражданский иск против государства за ряд халатных действий. Дело,
возбужденное по их заявлению, было прекращено.
В Суде ассоциации-заявители главным образом жаловались на
нарушение материально-правового аспекта статей 2 и 3 Конвенции, на
невыполнение французскими властями своих позитивных обязательств по
защите ребенка от жестокого обращения со стороны родителей. Кроме того,
в соответствии со статьей 13 Конвенции они жаловались на отсутствие
эффективного национального средства правовой защиты в связи с
необходимостью доказать «грубую небрежность» (faute lourde) для того,
чтобы государство было признано ответственным.
Суд установил, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции,
поскольку национальная система не смогла защитить М. от жестокого
обращения, которому она подверглась со стороны своих родителей. Вместе с
тем Судом было установлено, что статья 13 Конвенции нарушена не была.
__________________

1. Интерес к данному постановлению объясняется в первую очередь
тем, что Судом дана правовая оценка обстоятельств дела, и несмотря на то,
что жертва скончалась в результате жестокого обращения с ней, незаконные
действия были признаны подпадающими под действие статьи 3 Конвенции и
статьи 13 Конвенции в сочетании со статьей 3 Конвенции. Суд счел −

14

предметом спора является вопрос о том, могли ли национальные власти знать
о жестоком обращении с девочкой и защитить ее от жестокого обращения,
приведшего к ее смерти.
2. Во-вторых, Суд напомнил о своей судебной практике в отношении
позитивного обязательства государства по статье 3 Конвенции принимать
конкретные меры по защите детей или других уязвимых лиц от преступных
посягательств, совершаемых третьими лицами. В этой связи он подчеркнул
необходимость практической и эффективной защиты прав, а также
необходимость адаптации мер реагирования властей к данной ситуации для
выполнения этого обязательства, как это было разъяснено в деле
«Opuz v. Turkey»8.
В настоящем деле, признавая трудности, с которыми столкнулись
национальные власти, Судом, в частности, отмечено: хотя прокуратура
отреагировала незамедлительно (непосредственно в день сообщения), дело
было передано полицейскому следователю только спустя 13 дней; никаких
расследований с конкретной целью пролить свет на семейное окружение М.
(особенно с учетом частых переездов семьи) не проводилось, а учителя,
сообщившие о возникших у них подозрениях, не были опрошены; и что
участие психолога при обследовании М. (хотя и не обязательное) было бы
уместным. Суд далее пришел к выводу, что сочетание полного прекращения
дела (в 2008 году) и отсутствия какого-либо механизма централизованного
аккумулирования информации серьезно снизило шансы на осуществление
специального
наблюдения
за
ребенком
и
препятствовало
любому
действенному обмену информацией между системой правосудия и
социальными службами. Более того, хотя эти службы, безусловно,
предприняли некоторые меры (в форме посещения на дому), они не
совершили никаких действительно значимых действий для установления
фактического состояния ребенка.
3. В-третьих, что касается конкретного вопроса о жестоком обращении
родителей со своими детьми, то Суд, как представляется, суммировал свой
подход, согласно которому подобные акты должны квалифицироваться как
«домашнее насилие» со ссылкой на охват этого понятия, определенный
Стамбульской конвенцией Совета Европы о предотвращении и борьбе с
насилием в отношении женщин и домашним насилием от 11 мая 2011 года9
(дела «M and M. v. Croatia»; «D.M.D. v. Romania»).


8 См.: Режим доступа (краткое содержание постановления на русском языке):
URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng#{%22display%22:[%220%22],%22languageisocode%22:[
%22RUS%22],%22appno%22:[%2233401/02%22],%22documentcollectionid2%22:[%22CHA
MBER%22],%22itemid%22:[%22001-119720%22]}.
9 См.: Режим доступа (на русском языке): URL: https://rm.coe.int/168046253f.

15

«Marcello Viola v. Italy (no. 2)» (no. 77633/16). Постановление
от 13 июня 2019 года. Статья 3 Конвенции: осужденный к пожизненному
заключению обязан был сотрудничать с властями в их борьбе с
мафиозной преступностью, чтобы добиться пересмотра приговора и
возможности освобождения.

Заявитель несколько раз был осужден за совершение преступлений,
связанных с мафией, в том числе за активное руководство мафиозным
кланом, похищение людей и убийство. В результате второго судебного
процесса суд приговорил его к пожизненному заключению. Заявитель
утверждал, ссылаясь на статью 3 Конвенции, что его пожизненное
заключение не может быть ни de jure ни de facto сокращено, поскольку к
нему был применен так называемый режим ergastolo ostativo [остативное
пожизненное
заключение]
ввиду
вмененных
ему
преступлений.
Он утверждал, что у других категорий пожизненно заключенных существует
перспектива освобождения после отбытия 26-летнего срока заключения,
которые извлекают пользу из возможности освобождения до истечения этого
срока, демонстрируя свою пригодность и готовность для реинтеграции в
общество. Ссылаясь на соответствующие положения Уголовного кодекса,
заявитель утверждал − он мог работать только в направлении реабилитации
и, таким образом, получить пересмотр своего приговора с перспективой
освобождения только в том случае, если бы ему удалось опровергнуть
законную презумпцию того, что он больше не имеет никаких связей с
мафией и больше не может считаться опасным. Он утверждал, что для этого
он должен сотрудничать с властями, став информатором, тем самым
подвергая свою жизнь и жизнь своей семьи риску расправы.
Суд вынес постановление в пользу заявителя и постановил, что имело
место нарушение статьи 3 Конвенции, учитывая, что примененный к нему
режим вынесения приговора представлял собой чрезмерное ограничение его
конвенционного права на пересмотр его пожизненного заключения с
возможностью освобождения. Это решение заслуживает внимания, учитывая
то, как Суд применил к обстоятельствам дела заявителя принципы,
разработанные им в деле «Vinter and Others v. the United Kingdom [GC]»
(nos. 66069/09 и 2 others, ECHR 2013), которые недавно были кратко
изложены в деле «Murray v. the Netherlands [GC]» (no. 10511/10, 26 апреля
2016 года)10 и «Hutchinson v. the United Kingdom [GC]» (no. 57592/08,
17 января 2017 года). В деле Hutchinson Суд напомнил (§ 43) среди прочего,
что:
«(...) уважение человеческого достоинства требует от тюремных
властей стремления к реабилитации пожизненно осужденного заключенного

10 См.: Режим доступа (на русском языке):
URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng#{%22languageisocode%22:[%22RUS%22],%22appno%22:
[%2210511/10%22],%22documentcollectionid2%22:[%22GRANDCHAMBER%22],%22itemid
%22:[%22001-187626%22]}.

16

(...). Из этого следует − необходимый пересмотр должен учитывать прогресс,
достигнутый заключенным в процессе реабилитации, оценивая, был ли такой
прогресс настолько значительным, что дальнейшее содержание под стражей
больше не может быть оправдано законными пенологическими основаниями
(...)».
Важно отметить, Суд должным образом учел причины, побудившие
законодателя возложить бремя доказывания на преступников, подобных
заявителю, которые обязаны доказывать властям, что они разорвали свои
связи с мафией, в противном случае они по-прежнему считаются опасными и
не имеют права на пересмотр своего приговора. По мнению властей, сама
природа принадлежности к мафии оправдывает введение требования о том,
что
заключенный
должен
сотрудничать
с
властями
в
борьбе
с
преступлениями, связанными с мафией, в качестве доказательства своей
реабилитации. У заключенного был выбор в этом вопросе.
Однако Суд не был убежден в том, что выбор между сотрудничеством
и отказом от сотрудничества можно считать добровольным. В этом
отношении он сослался на опасения заявителя за свою безопасность и
безопасность его семьи, если он будет оказывать помощь властям. Кроме
того, Суд отметил − нельзя исключать, что решение заключенного
сотрудничать
с
властями
на
самом
деле
было
не
более
чем
оппортунистическим шагом с его стороны, направленным на обеспечение
пересмотра приговора, а не на проявление подлинной решимости положить
конец его связям с мафией. Суд был особенно обеспокоен тем фактом, что
закон не предоставлял заключенным, подобным заявителю, других способов
доказать, что они навсегда порвали свои связи с мафией. Он отметил:
заявитель успешно выполнил программу реинтеграции в общество,
предложенную в тюрьме, и, если бы он был обычным пожизненным
заключенным, то он, таким образом, имел бы право на пятилетнее
сокращение срока своего наказания. Однако, отказавшись сотрудничать с
властями, заявитель не смог доказать прогресс, достигнутый им во время
пребывания в тюрьме, в результате чего ему было отказано в возможности
продемонстрировать, что его дальнейшее тюремное заключение больше не
оправдано законными пенологическими основаниями.
Интересно, что Суд в своих заключительных замечаниях, сделанных в
порядке статьи 46 Конвенции, указал следующее − Италия должна
предусмотреть
возможность
пересмотра
пожизненного
заключения,
назначенного лицам, осужденным с применением того же режима, что и
заявитель. Такой пересмотр должен учитывать прогресс, достигнутый
заключенными в период их заключения на пути к их реабилитации. На этой
основе национальные власти должны оценивать, разорвал ли тот или иной
заключенный свои связи с мафией, а не автоматически приравнивать отказ от
сотрудничества к факту угрозы, продолжающей исходить от заключенного.
Важно отметить, Суд подчеркнул: статья 3 Конвенции требует только
возможной перспективы освобождения, но не права быть освобожденным,

17

если заключенный по завершении пересмотра будет признан все еще
представляющим опасность для общества.

Статья 4 Конвенции (запрещение рабства и принудительного труда)

«S.M. v. Croatia» (no. 60561/14). Постановление от 25 июня 2020 года.
Статья 4 Конвенции: торговля людьми и эксплуатация в целях
проституции.
Заявительница подала заявление о преступлении, совершенным Т.М.,
бывшим полицейским, утверждая, что он физически и психологически
принуждал ее к занятию проституцией. Уголовный суд оправдал Т.М. на том
основании, что, хотя был установлен факт − он организовал группу
проституток, в которую завербовал заявительницу, однако не было доказано,
что он принуждал ее к занятию проституцией. Уголовный суд определил
следующее: поскольку он был обвинен только по подозрению в
принуждении другого лица к занятию проституцией, как отягчающую форму
организации проституции как преступления, то он не может быть осужден за
основную форму организации проституции. В решении от 19 июля 2018 года
Палата Суда была удовлетворена тем, что соответствующая правовая база
была адекватной и что заявителю оказывалась необходимая защита и
помощь. Вместе с тем он постановил, что государственные органы не
выполнили своих процессуальных обязательств по статье 4 Конвенции.
Большая
Палата
установила
−
заявительница
выдвинула
аргументированное утверждение, подкрепленное prima facie [на первый
взгляд]
доказательствами
того,
что
она
подвергалась
обращению,
противоречащему статье 4 Конвенции, выразившемуся в торговле людьми
и/или принудительной проституции. Поэтому предварительное возражение
властей относительно применимости статьи 4 Конвенции было отклонено.
Отметив, что жалоба заявителя затрагивает вопросы безнаказанности и
носит,
по
существу,
процессуальный
характер,
Большая
Палата
сосредоточила внимание на соблюдении национальными властями своих
процессуальных обязательств и установила нарушение статьи 4 Конвенции в
этом отношении.
____________________

Вопрос о торговле людьми уже рассматривался в нескольких
постановлениях Суда (например, дела «Ранцев против Кипра и Российской
Федерации»11 и «Chowdury and Others v. Greece»). В данном случае Большая
Палата впервые имела возможность рассмотреть вопрос о применимости
статьи 4 Конвенции конкретно к торговле женщинами и их эксплуатации в
целях проституции. Это постановление заслуживает внимания, поскольку

11 См.: URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng#{%22display%22:[%220%22],%22languageisocode
%22:[%22RUS%22],%22appno%22:[%2225965/04%22],%22documentcollectionid2%22:[%22
CHAMBER%22]}.

18

Суд разъяснил, каким образом понятия «торговля людьми» и «эксплуатация
в рамках проституции» включаются в материально-правовой аспект по
статье 4 Конвенции и как эти два понятия связаны друг с другом. Суд также
разъяснил, применимы ли принципы, касающиеся позитивных и, в частности,
процедурных обязательств государств в области торговли людьми, к случаям
принуждения к занятию проституцией.
1. В деле Ранцева (§ 282) Суд счел излишним определять, является ли
оспариваемое обращение «рабством», «подневольным состоянием» или
«принудительным [или] обязательным трудом», заключив вместо этого, что
сама торговля людьми по смыслу международных документов подпадает
под действие статьи 4 Конвенции. В этой связи и в соответствии с
принципом гармоничного толкования Конвенции и других международно-
правовых
документов
Большая
Палата
разъяснила
в
настоящем
постановлении, что деяние или обстоятельства дела могут свидетельствовать
о торговле людьми согласно статье 4 Конвенции только в том случае, если
присутствуют все три составляющих элемента международного определения
торговли людьми в соответствии с Конвенцией Совета Европы о
противодействии торговле людьми12 и Палермским протоколом13):
1) действия (вербовка, перевозка, передача, укрывательство или прием
лиц);
2) средства (угроза применения силы или фактическое ее применение
или иные формы принуждения, похищение, мошенничество, обман,
злоупотребление властью или уязвимым положением, предоставление или
получение выплат или льгот для достижения согласия лица, имеющего
контроль над другим лицом);
3) эксплуататорская цель (сюда входит, как минимум, эксплуатация
других лиц в проституции или другие формы сексуальной эксплуатации,
принудительный труд или оказание услуг, рабство или практика, сходная с
рабством, подневольное состояние или изъятие органов).
Существует различие между Палермским протоколом и Конвенцией
Совета Европы о противодействии торговле людьми в том, что касается
сферы
их
применения.
Большая
Палата
использовала
подход,
предусмотренный Конвенцией Совета Европы о противодействии торговле
людьми, и разъяснила, что под нарушение статьи 4 Концепция подпадает как
национальная, так и транснациональная торговли людьми, независимо от
того, связана она с организованной преступностью или нет. Наконец, хотя
торговля людьми подпадает под сферу действия статьи 4 Конвенции, это не
исключает возможности того, что в конкретных обстоятельствах дела

12 См.: Режим
доступа
(на
русском
языке):
URL:
https://www.coe.int/en/web/conventions/full-list/-/conventions/rms/09000016805a937a.
13 Протокол о предупреждении и пресечении торговли людьми, особенно женщинами и
детьми, и наказании за нее, дополняющий Конвенцию Организации Объединенных Наций
против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 года. Режим
доступа (на русском языке):
URL: https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/protocol1.shtml.

19

конкретная форма поведения, связанная с торговлей людьми, может вызвать
вопрос о соответствии с другим положениям Конвенции.
2. Что касается «эксплуатации в проституции», то из постановления
Большой Палаты следует, что она не подпадает под упомянутое определение
торговли людьми. Вместе с тем проанализировав соответствующую
судебную практику, Большая Палата пришла к выводу, что понятие
«принудительный или обязательный труд» согласно статье 4 Конвенции
направлено на защиту от случаев серьезной эксплуатации (например, таких
как принудительная проституция), независимо от того, связаны ли они в
конкретных случаях с контекстом торговли людьми. Такое деяние может
иметь любые элементы, квалифицирующие его как «рабство» или
«подневольное состояние» в соответствии со статьей 4 Конвенции, или
может становиться предметом рассмотрения в соответствии с другими
положениями Конвенции. В этом контексте «принуждение» может
принимать искусные формы насильственного влияния, определенные в
судебной практике Суда по статье 4 Конвенции, а также в практике
Международной организацией труда (МОТ) и в других международных
материалах (например, понятие «наказание», которое «может доходить до
физического насилия или ограничения, но может также принимать более
изощренные формы психологического характера»). Вопрос о том, включает
ли конкретная ситуация все составные элементы «торговли людьми» и/или
порождает ли она отдельный вопрос о принудительной проституции, по
мнению Большой Палаты, является фактическим вопросом, подлежащим
рассмотрению в свете всех обстоятельств дела.
3. Рассматривая сферу позитивных обязательств государств в этой
области, Большая Палата пояснила, что, учитывая концептуальную близость
этих двух явлений, соответствующие принципы, касающиеся торговли
людьми, применимы в случаях, касающихся принудительной проституции.
Переходя, в частности, к сфере действия процессуального обязательства,
Большая Палата не нашла оснований для пересмотра подхода Суда,
устоявшегося еще со времен дела «Siliadin v. France», согласно с которым
схожие
принципы
процессуального
обязательства
по статьям 2 и 3 Конвенции послужили основой для конкретного содержания
процессуального
обязательства
по
статье 4
Конвенции.
Далее
Суд
постановил, что эти принципы применимы также в делах о принудительной
проституции. Оценивая соблюдение государством своего процессуального
обязательства в этом контексте, Большая Палата подтвердила, что ее
беспокоят не утверждения об отдельных ошибках или упущениях, а только
существенные недостатки, те, которые могут подорвать способность
следствия установить обстоятельства дела или ответственное лицо.
Изучая факты дела по трем составным элементам торговли людьми,
Суд
установил
«вербовку»
заявительницы
через
социальную
сеть,
применение силы против нее, а также возможное укрывательство и долговую
кабалу. Более того, Т.М., бывший полицейский, имел возможность
злоупотреблять ее уязвимостью. Таким образом, Суд установил −

20

заявительница выдвинула аргументированное требование, подкрепленное
доказательствами prima facie [на первый взгляд] о том, что она подверглась
торговле людьми и/или принудительной проституции. Было сочтено, что
национальные процессуальные действия, совершенные в ответ на это
требование страдают существенными недостатками (например, такими как
неспособность следовать очевидным линиям расследования, способным
прояснить истинный характер отношений между сторонами, и чрезмерная
зависимость от показаний заявительницы без учета возможного воздействия
психологической травмы на ее способность последовательно и четко
излагать обстоятельства ее эксплуатации).

Статья 7 (наказание исключительно на основании закона)

«Ilnseher v. Germany» (nos. 10211/12, 27505/14). Постановление
от 4 декабря 2018 года. Превентивное заключение под стражу после
вынесения приговора и отбытия наказания в виде лишения свободы
(пункт 1 статья 5 и пункт 1 статьи 7 Конвенции).

В 1999 году заявитель был признан виновным в удушении женщины по
мотиву
совершения
сексуального
насилия.
Его
приговорили
к
максимальному сроку тюремного заключения − 10 лет (в отношении
несовершеннолетних обвиняемых). В 2008 году, после отбытия наказания,
заявителю предписали превентивное заключение, поскольку было
установлено, что он страдал психическим расстройством, требующим
лечения, и существовал высокий риск того, что в случае освобождения он
вновь совершит преступление. В ответ на одностороннее заявление
государства-ответчика, Палата исключила жалобы заявителя в соответствии
со статьями 5 и 7 Конвенции о его превентивном заключении в тюрьме до
20 июня 2013 года. В этот день он был переведен в недавно построенный
центр
предварительного
заключения,
предлагающий
программу
интенсивного лечения для лиц, совершивших преступления против половой
неприкосновенности. Что касается более позднего периода содержания под
стражей,
то
Большая
Палата
установила,
что
нарушения
пункта 1 или 4 статьи 5, пункта 1 статьи 6 или пункта 1 статьи 7 Конвенции
не было.
_____________________

Дело касается системы последующего превентивного заключения под
стражу в Германии. Это постановление имеет большое значение для
Германии, поскольку оно подтверждает, что новая система превентивного
содержания
под
стражей,
введенная
после
вынесения
ведущего
постановления
по
делу
«M.
v.
Germany»,
совместима
со статьями 5 и 7 Конвенции.
Исторически в Уголовном кодексе Германии проводится различие
между
мерами
«строго
необходимыми
для
наказания»
и
мерами

21

«исправления и предупреждения» (терапевтическими и/или применяемыми
для защиты общественности). Законодательство 2004 года допускало
превентивное задержание (в качестве меры исправления и предупреждения),
даже если постановление не было вынесено на этапе постановления
приговора, если задержанное лицо считается представляющим опасность для
общества.
В решении по делу «M. v. Germany» Суд установил, что превентивное
задержание, продленное после осуждения и сверх первоначального
максимального срока содержания под стражей, не является законным и
противоречит подпунктам «а», «с» или «е» пункта 1 статьи 5 Конвенции,
а также, что оно равнозначно наказанию, которое было задним числом
назначено/продлено в нарушение пункта 1 статьи 7 Конвенции, поскольку
превентивное задержание без терапевтической цели рассматривалось Судом
в качестве наказания, даже если оно осуществлялось в течение отбытия
максимального срока первоначально назначенного лишения свободы.
По решению Конституционного Суда Германии 2011 года в Закон
«О превентивном задержании (ограничении)» в 2013 году были внесены
изменения, в соответствии с которыми последующее превентивное
задержание разрешалось только в том случае, если лицо страдает
психическим расстройством, делающим его опасным, а также было принято
решение о строительстве новых центров превентивного задержания с
адаптированной терапевтической средой.
В более поздних решениях Суд признал этот новый режим
совместимым с Конвенцией. В частности, в деле «Bergmann v. Germany»,
Суд постановил, что последующее длительное превентивное содержание под
стражей в связи с психическим расстройством, требующим лечения, было
оправдано согласно подпункту «е» пункта 1 статьи 5 Конвенции и не
являлось наказанием по смыслу статьи 7 Конвенции (см. также дела
«W.P. v. Germany» и «Becht v. Germany»).
Настоящее дело, хотя и касается уголовного законодательства,
регламентирующего привлечение к ответственности несовершеннолетних
правонарушителей, аналогично делу «Bergmann v. Germany», и Большая
Палата повторно подтвердила применимость системы превентивного
заключения под стражу в Германии после 2013 года, как не противоречащей
Конвенции.
Кроме того, настоящее дело является ценным источником судебной
практики в отношении превентивного содержания под стражей психически
нездоровых
лиц
в
соответствии
с
подпунктом «е»
пункта 1
статьи 5 Конвенции, в том числе о необходимости наличия связи между
основанием лишения свободы и местом, а также условиями содержания под
стражей. В этом последнем отношении Большая Палата подтвердила
предыдущее рассмотренное Палатой дело («W.P. v. Germany») о том, что
содержание под стражей может стать законным, если условия содержания
под стражей изменятся (в данном случае после перевода заявителя в новый
адаптированный
центр
предварительного
заключения),
даже
если

22

содержание под стражей по-прежнему основано на первоначальном
постановлении о содержании под стражей.
Аналогичным образом в постановлении Большой Палаты также
содержится повторное изложение общих принципов статьи 7 Конвенции
в отношении концепции «наказания» для целей пункта 1 статьи 7 Конвенции.
Условия содержания под стражей могут иметь отношение к характеру,
цели и строгости меры содержания под стражей и, таким образом, к оценке
того, является ли эта мера наказанием.
Поскольку указанные условия изменились в течение оспариваемого
периода содержания под стражей, то необходимо было оценить, отвечали ли
условия содержания под стражей, когда было вынесено постановление об
избрании меры пресечения, или в течение более позднего рассматриваемого
периода, критериями меры наказания. Большая Палата вновь подтвердила
подход, использованный в деле «W.P. v. Germany», согласно которому
в некоторых случаях, особенно если национальное законодательство не
квалифицирует ту или иную меру в качестве наказания и если ее цель имеет
терапевтический характер, существенное изменение условий исполнения
меры содержания под стражей может снять или стереть первоначальную
квалификацию меры в качестве «наказания», даже если эта мера применяется
на основании того же постановления о содержании под стражей.
Формулировка второго предложения пункта 1 статьи 7 Конвенции, согласно
которой не может быть «назначено» более суровое наказание, чем то,
которое применялось в момент совершения уголовного преступления, не
препятствует такому толкованию. В своем заключении Большая Палата
разъяснила, что некоторые критерии меры наказания являются «статичными»
(не подверженными изменению после вынесения постановления о мере
наказания, например, была ли мера назначена после осуждения за
совершение уголовного преступления), а некоторые – «динамичными»
(подверженными изменению с течением времени, например, способ
исполнения меры).
Таким образом, соответствующим периодом для оценки того, является
ли последующая мера пресечения в виде превентивного заключения под
стражу «наказанием» по смыслу пункта 1 статьи 7 Конвенции, является
период после 20 июня 2013 года, в течение которого эта мера была
применена согласно новой законодательной базе и, поэтому, она больше не
может быть классифицирована как наказание по смыслу пункта 1
статьи 7 Конвенции, с тем чтобы не было установлено нарушение этого
положения.

23

«Parmak and Bakır v. Turkey» (nos. 22429/07 и 25195/07).
Постановление от 3 декабря 2019 года. Обратная сила применения
новых
требований
законодательства,
смягчающих
положения
материального уголовного права и вопрос о том, является ли широкое
толкование национального права «разумно предсказуемым».

В 2006 году заявители были осуждены за членство в террористической
организации (они встречались друг с другом, распространяли листовки и
владели
нелегальными
периодическими
изданиями,
опубликовали
манифест).
Они
были
осуждены
в
соответствии
с
Законом
«О предупреждении терроризма» (Закон № 3713), действовавшим на момент
осуществления оспариваемой деятельности в 2002 году: этот закон определял
«терроризм» как любое деяние, совершенное с помощью давления, силы и
насилия, террора, запугивания, угнетения или угрозы с одной или
несколькими из перечисленных политических или идеологических целей.
Национальные суды также приняли во внимание измененный вариант
указанного Закона 2003 года: он сузил определение «терроризма», включив в
него применение силы и насилия, а также другие совокупные условия.
Национальные суды пришли к выводу: «сила и насилие» должны толковаться
широко и включать ситуации, когда насилие, хотя и не используется в
обычном физическом смысле, но было принято в качестве цели организации,
как в случае заявителей. Таким образом, это условие применения «силы и
насилия» было признано удовлетворенным в их случае, поскольку тексты,
которые они распространяли и которыми владели, были настолько
неприемлемыми, что представляли собой «моральное принуждение»
общественности.
Суд
установил,
что
имело
место
нарушение
статьи 7 Конвенции.
___________________

1. Это постановление заслуживает внимания, поскольку в нем Суд
впервые указал, что принцип, обоснованный в деле «Scoppola v. Italy (no.2)»
[GC] (§ 109), о необходимости обратной силы применения промежуточного и
более
мягкого
уголовного
наказания
также
распространяется
на
промежуточные
благоприятные
изменения
в
материальном
праве.
Действительно, в данном случае турецкие суды приняли во внимание новый
Закон 2003 года в сочетании с его первоначальной редакцией, примененной в
2002 году, поэтому главным вопросом для Суда была оценка совместимости
со статьей 7 Конвенции толкования этих положений национальными судами
при вынесении обвинительного приговора заявителям.
2. Суд рассмотрел вопрос о том, было ли широкое толкование
национальными судами национального права «разумно предсказуемым» для
целей,
установленных
пунктом 1
статьи 7
Конвенции,
применив
двухуровневую оценку.
Во-первых,
оценка
касалась
вопроса
о
том,
является
ли
рассматриваемое толкование «результирующим развитием явной линии

24

судебной практики». По-видимому, не было ни одного сопоставимого дела,
когда организация признавалась террористической только на основании
характера ее письменных заявлений и отсутствия насильственных действий,
приписываемых этой организации. Кроме того, отсутствуют какие-либо
примеры национальной судебной практики, в которых используется понятие
«морального принуждения» в контексте террористических преступлений.
Во-вторых, в рамках оценки надлежало установить, отвечает ли
«применение закона в более широких обстоятельствах, соответствующих,
тем не менее, существу преступления», в случае установления членства в
террористической организации и, в частности, ответить на вопрос о том,
можно ли сказать, что текст разумно удовлетворяет понятию «морального
принуждения». В этой связи тот факт, что законодатели решили выделить
применение насилия в качестве необходимого элемента преступления
терроризма в более позднем варианте Закона 2003 года, подтверждает вывод
– фактическое насилие или намерение применить такое насилие имеют
первостепенное значение для определения этого преступления. Кроме того,
Кассационный суд Турции разъяснил, что при первой оценке того, может ли
та или иная организация быть классифицирована как террористическая,
национальные суды должны тщательно изучить характер этой организации,
ее цель, принимался ли ею план действий или аналогичные оперативные
меры и прибегла ли она к насилию или существует ли реальная угроза
применения насилия при осуществлении этого плана действий. Однако, хотя
национальные суды установили, что рассматриваемая организация не
участвовала в каких-либо насильственных актах или вооруженных
нападениях, они не рассматривали вопрос о том, приняла ли она план
действий
или
какие-либо
конкретные
подготовительные
меры
для
достижения этой цели, помимо простого провозглашения определенных
целей. Таким образом, они не смогли доказать, что совокупные элементы
преступления, связанные с членством в террористической организации, как
это было истолковано Кассационным судом Турции, присутствовали в делах
заявителей. Стало очевидно – заявители были осуждены из-за политических
идей и устремлений, выраженных в некоторых документах, признанных
изготовленными данной организацией.
Суд пришел к выводу: национальные суды предпочли осуществлять
свои судебные дискреционные полномочия в расширительном порядке,
приняв толкование, которое было несовместимо как с преобладающей
национальной
судебной
практикой,
так
и
с
сутью
преступления,
определенного национальным законодательством. Отметив трудности и
проблемы, связанные с борьбой с терроризмом, Суд пришел к выводу −
национальные суды нарушили разумные пределы приемлемого судебного
разъяснения,
что
противоречит
гарантиям,
предусмотренным
статьей 7 Конвенции.

25

«Baldassi and Others v. France» (no. 15271/16 и 6 других жалоб).
Постановление от 11 июня 2020 года. Статьи 7 и 10 Конвенции: право
на призыв к бойкоту как особая форма выражения мнения.

Дело касалось уголовного осуждения активистов палестинского
движения, участвовавших в международной кампании «BDC» («бойкот,
лишение прав и санкции»), начатой палестинскими НКО после публикации
Международным
судом
заключения
о
незаконности
строительства
израильской стороной разделительной стены с целью призыва Израиля к
соблюдению норм международного права. Заявители были осуждены за
подстрекательство
к
действиям,
подпадающим
под
экономическую
дискриминацию в соответствии со статьей 24 (8) Закона от 29 июля 1881 года
о свободе печати в связи с их участием в акциях по бойкоту израильских
товаров.
Они жаловались в Суд на нарушения статей 7 и 10 Конвенции,
подчеркивая,
в
частности,
что
общий
характер
определения
«подстрекательство к дискриминации» в положении, в соответствии с
которым они были осуждены, противоречит статье 7 Конвенции, поскольку
амбивалентному понятию, а именно дискриминации, придается крайне
широкий смысл. Суд не нашел нарушения статьи 7, но установил нарушение
статьи 10 Конвенции.
__________________

1. Наиболее интересной особенностью настоящего постановления
является
вывод
Суда
о
соответствии
Закона
«О свободе
печати»
статье 7 Конвенции в контексте обстоятельств настоящего дела. Высказывая
возражения
относительно
предсказуемости
применения
различных
положений законодательства, лежащих в основе осуждения заявителей,
то есть, с одной стороны, между различными разделами Закона 1881 года,
а с другой − между упомянутым законом и Уголовным кодексом, Суд
пришел к выводу, что, поскольку в то время существовала устойчивая
судебная практики, то заявители должны были знать, что они, вероятно,
будут осуждены за призывы к бойкоту продуктов, импортируемых из
Израиля.
2. Суду редко приходилось рассматривать вопросы о совместимости
призывов к бойкоту со статьей 10 Конвенции, (одним из предыдущих
случаев было дело «Willem v. France»14). Постановление по настоящему делу
является первым случаем, когда Суд определил бойкоты как средство
выражения протестных мнений, повторив при этом пределы, которые не
должны быть превышены в рамках статьи 10 Конвенции:

14См.: URL: https://hudoc.echr.coe.int/fre#{%22languageisocode%22:[%22RUS%22],%22appn
o%22:[%2210883/05%22],%22documentcollectionid2%22:[%22CHAMBER%22],%22itemid%
22:[%22001-193966%22]}.

26

«1. Бойкот – это, прежде всего, средство выражения общественного
протеста. Таким образом, призыв к бойкоту, направленный на выражение
протестного мнения и призывающий к конкретным связанным с этим
действиям, в целом подпадает под защиту по статье 10 Конвенции.
2. Однако призыв к бойкоту является особым способом осуществления
свободы выражения мнений, поскольку он сочетает выражение протестного
мнения с подстрекательством к дифференцированному обращению, которое
в зависимости от конкретных обстоятельств может быть равносильно
призыву к дискриминации в отношении других лиц. Подстрекательство к
дискриминации является одной из форм подстрекательства к нетерпимости,
(наряду с подстрекательством к насилию и ненависти) является одним из
пределов, которые никогда не должны быть переступаемы в рамках
осуществления свободы выражения мнений (см., например, процитированное
выше
дело
Perinçek,
§ 240).
Однако
подстрекательство
к
дифференцированному
обращению
не
обязательно
совпадает
с
подстрекательством к дискриминации».
В своем анализе необходимости вмешательства (осуждения заявителей)
Суд применил следующий трехэтапный подход.
а) Прежде
всего,
он
решил,
что
постановление
по
делу
«Willem v. France», в котором он не нашел нарушения статьи 10 Конвенции,
не может служить прецедентом здесь, отметив, что заявитель г-н Виллем был
осужден не за подстрекательство к дискриминационному акту, а на
основании своих политических убеждений.
В том деле заявителем был мэр, который в 2002 году на заседании
муниципального совета с участием журналистов, а затем на муниципальном
веб-сайте объявил, что он попросил муниципальные службы общественного
питания бойкотировать израильские продукты питания в знак протеста
против политики премьер-министра Израиля в отношении палестинцев.
Объявляя о своем решении, заявитель действовал в качестве мэра и
использовал свои полномочия, независимо от сопутствующей обязанности
сохранения нейтралитета и дискреции. Он сделал это заявление без
предварительного обсуждения или голосования в муниципальном совете и
потому не мог утверждать, что поощрял свободное обсуждение вопроса,
представляющего общественный интерес.
Суд провел следующие различия между обстоятельствами данного
дела и обстоятельствами дела г-на Виллема: заявители здесь − обычные
граждане, которые не были ограничены обязанностями и ответственностью,
вытекающими из статуса мэра, и чье влияние на потребителей было
несопоставимо с влиянием мэра на его муниципальные службы; очевидно,
что именно для того, чтобы вызвать или стимулировать дебаты среди
покупателей супермаркетов, заявители выступили с призывами к бойкоту,
что привело к уголовному разбирательству, на которое они жаловались в
Суд.
b) Вновь напомнив о пределах, которые никогда не должны быть
превышены
при
использовании
свободы
выражения
мнений,

27

Суд подчеркнул, что заявители не были осуждены за расистские или
антисемитские высказывания или за подстрекательство к ненависти или
насилию; они также не были осуждены за насилие или причинение ущерба.
с) Не ставя под сомнение толкование закона, на котором основывалось
осуждение
заявителей,
то
есть
совершение
подстрекательства
к
экономической
дискриминации,
Суд
оценил,
в
частности,
доводы
национального суда, вынесшего обвинительный приговор заявителям.
Он отметил, что французское законодательство, как оно толкуется и
применяется в настоящем деле, запрещает любые призывы к бойкоту
продуктов по причине их географического происхождения, независимо от
характера, оснований и обстоятельств такого призыва.
Суд отметил, что, вынося решение на этой правовой основе,
национальный суд не привел подробных доводов, которые были бы тем
более важны в данном деле, поскольку речь идет о ситуации, когда
статья 10 Конвенции требует высокого уровня защиты права на свободу
выражения мнений. Действительно, с одной стороны, действия и призывы,
вменяемые заявителям, касались предмета общественного интереса, то есть
соблюдения государством Израиль международного публичного права и
положений
международного
права
в
области
прав
человека
на
оккупированных палестинских территориях, и были частью злободневных
дебатов во Франции и во всем международном сообществе. С другой
стороны, действия и слова подпадали под сферу политического или военного
выражения.
Суд пришел к выводу, что осуждение заявителей не было основано на
применимых и достаточных основаниях и опиралось на надлежащую оценку
фактов,
применив
принципы,
изложенные
в
статье 10
Конвенции.
Было установлено нарушение статьи 10 Конвенции.

Статья 10 Конвенции (свобода выражения мнений)


«Miljević
v.
Croatia»
(no.
68317/13).
Постановление
от 25 июня 2020 года. Статья 10: осуждение за клевету в связи с
заявлениями, сделанными в ходе защиты в уголовном процессе в
отношении лица, не участвовавшего в этом процессе.
Во время судебного разбирательства по делу о военных преступлениях
заявитель сделал заявления в свою защиту, обвинив И.П. (который не
участвовал в этом разбирательстве) в провоцировании его преследования,
фальсификации показаний свидетелей и в руководстве преступным
сообществом, имевшим целью его осуждение. Заявитель был оправдан по
обвинению в военных преступлениях, но позже осужден по уголовному делу
о клевете, возбужденному против него И.П. в связи с оспариваемыми
заявлениями заявителя. Суд признал нарушение статьи 10 Конвенции.
_________________

28

1. Данное постановление заслуживает внимания, поскольку Суд
впервые получил возможность уравновесить право обвиняемого на свободу
выражения мнений в уголовном процессе (статья 10 Конвенции) с правом на
уважение репутации (статья 8 Конвенции) в новом контексте, когда
оскорбительные
заявления
были сделаны против
третьей стороны,
не имеющей никакой формальной роли в соответствующем разбирательстве
(сравните с предыдущими делами, касающимися либо обвиняемого,
делающего
заявления
против
судей/прокуроров
(например,
дела
«Lešník v. Slovakia»15 и «Skałka v. Poland») либо защитника, делающего
подобные
заявления
против
судей/прокуроров/свидетелей/сотрудников
полиции (например, дела «Nikula v. Finland» и «Kyprianou v. Cyprus [GC]»).
2. Суд напомнил, что статьи 8 и 10 Конвенции обычно пользуются
равной защитой, так что исход производства по жалобе в принципе не
должен варьироваться в зависимости от того, было ли оно подано в
соответствии со статьей 8 Конвенции лицом, которое было объектом
оскорбительного заявления, или в соответствии со статьей 10 Конвенции
автором заявления. Однако в тех случаях, когда право на свободу выражения
мнений следует рассматривать в свете права обвиняемого на справедливое
судебное разбирательство согласно статье 6 Конвенции, то свобода
усмотрения, предоставляемая национальным властям в соответствии со
статьей 10 Конвенции, должна быть меньше. Важно отметить, что Суд
разработал следующие принципы балансирования конкурирующих прав, о
которых идет речь в этом контексте.
«В частности, по мнению Суда, с учетом права обвиняемого на свободу
выражения мнений и общественных интересов, связанных с надлежащим
отправлением уголовного правосудия, приоритет должен быть отдан
предоставлению обвиняемому возможности свободно высказываться, не
опасаясь быть обвиненным в клевете, каждый раз, когда его речь касается
заявлений и аргументов, сделанных в связи с его защитой. С другой стороны,
чем в большей степени заявления обвиняемого не имеют отношения к делу и
его защите и включают неуместные или необоснованные нападки на
участника судебного разбирательства или любое третье лицо, тем более
правомерным становится ограничение его свободы выражения мнений с
учетом прав третьего лица в соответствии со статьей 8 Конвенции.
Суд подчеркивает, что заявления и доводы обвиняемого защищены в
той мере, в какой они не являются злонамеренными обвинениями в адрес
участника процесса или любого третьего лица. Как следует из судебной
практики Суда, свобода выражения мнения подсудимого не ограничена до
тех пор, пока он не делает заявлений, которые умышленно вызывают ложные
подозрения
в
противозаконном
поведении
участника
судебного
разбирательства или любого третьего лица (...). На практике при проведении

15 См.: Режим доступа (на русском языке):
URL: file:///C:/Users/%D0%AF/Downloads/CASE%20OF%20LESNIK%20v.%20SLOVAKIA
%20-%20[Russian%20Translation].pdf.

29

такой оценки Суд считает важным, в частности, изучить серьезность или
тяжесть
последствий
для
лица,
в
отношении
которого
сделаны
соответствующие заявления (...). Чем серьезнее последствия, тем более
прочной должна быть фактическая основа для сделанных заявлений (...)».
3. Применяя эти принципы к настоящему делу, Суд пришел к выводу,
что национальные власти не смогли установить справедливый баланс между
конкурирующими правами по следующим причинам.
Учитывая, во-первых, характер и контекст оспариваемых заявлений,
Суд пришел к выводу, что они имели достаточно важное значение для
защиты заявителя в ходе уголовного разбирательства и потому заслуживали
повышенного уровня защиты в соответствии с Конвенцией. Если бы
заявителю удалось убедить суд первой инстанции в своих доводах, то это
поставило бы под сомнение достоверность и надежность свидетельских
показаний, а также общий характер и подоплеку дела обвинения. В принципе
подсудимый должен был иметь возможность свободно высказаться о своем
впечатлении о вероятном вмешательстве свидетелей и о неправильной
мотивации обвинения, не опасаясь впоследствии быть привлеченным к
ответственности за клевету. Кроме того, И.П., который был известным
общественным деятелем и активистом в области судебного преследования
преступлений, совершенных во время военных действий, вышел на
публичную арену по этому вопросу и поэтому в принципе должен был
проявлять более высокий уровень терпимости по отношению к приемлемой
критике, чем любое другое частное лицо.
Во-вторых, Суд не смог установить, что утверждения заявителя против
И.П. не имели под собой никакой фактической основы. И.П. присутствовал
на публичных слушаниях по делу заявителя и признал, что встречался с
некоторыми свидетелями, включая свидетеля, который подал против него
уголовную жалобу по обвинению в совершении военных преступлений.
Кроме того, И.П. консультировал редакторов телевизионного шоу, когда они
готовили несколько репортажей о войне в Хорватии, не транслируя, однако,
информации о заявителе. Национальные суды не приняли во внимание эти
фактические обстоятельства.
В-третьих, Суд рассмотрел последствия оспариваемых заявлений для
И.П. и счел их ограниченными. Заявитель обвинил И.П. в фальсификации
показаний
свидетелей,
наказуемой
согласно
национальному
законодательству, однако уполномоченные органы никогда не расследовали
подозрения о совершении И.П. подобного преступления. Хотя эти заявления
являлись чрезмерными, они не были злонамеренными обвинениями. Кроме
того, не было никаких убедительных доказательств того, что И.П. страдал
или мог объективно страдать от каких-либо серьезных или длительных
последствий для здоровья или других последствий.
В-четвертых, что касается суровости назначенной санкции, то Суд
отметил, что, хотя заявителю было предписано уплатить минимально
возможных штраф, предусмотренный национальным законодательством, эта
санкция,
тем
не
менее,
была
применена
в
рамках
уголовного

30

судопроизводства, которое в рассматриваемом контексте может быть
признано
необходимым
в
демократическом
обществе
только
в
исключительных обстоятельствах.

См. вышеприведенное дело «Baldassi and Others v. France»
(no. 15271/16 и 6 других жалоб). Постановление от 11 июня 2020 года.
Статьи 7 и 10 Конвенции: право на призыв к бойкоту как особая форма
выражения мнения.

Статья 13 Конвенции (право на эффективное средство
правовой защиты)

См. вышеприведенное дело «Association Innocence en Danger and
Association Enfance et Partage» v. France (nos. 15343/15, 16806/15).
Постановление от 4 июня 2020 года. Статьи 3 и 13 Конвенции:
непринятие государством необходимых и надлежащих мер для защиты
ребенка от жестокого обращения со стороны родителей, приведшего к
смерти.

«Mehmet
Hasan
Altan
v.
Turkey»
(no.
13237/17).
«Şahin Alpay v. Turkey» (no. 16538/17). Постановление от 20 марта 2018
года. Отступление от соблюдения обязательств в чрезвычайных
ситуациях по статье 15 Конвенции в сочетании с аспектами
предварительного заключения по статье 5 Конвенции.

После попытки государственного переворота в Турции в ночь
с 15 на 16 июля 2016 года, 20 июля 2016 года правительство объявило
чрезвычайное положение и 21 июля 2016 года уведомило Генерального
секретаря Совета Европы об отступлении от некоторых обязательств,
установленных Конвенцией. Заявители, известные журналисты, были
арестованы и содержались под стражей в связи с предъявленным обвинением
в терроризме, связанным с попыткой совершения государственного
переворота. Конституционный Суд установил, что их арест и содержание под
стражей нарушали их права на свободу и свободу выражения мнений,
присудил возмещение ущерба и расходов. Поскольку заявители находились
под стражей, то Конституционный Суд уведомил об этих решениях
соответствующий суд присяжных, с тем чтобы этот суд «сделал все
необходимое». Суд присяжных, считая решение Конституционного Суда не
имеющим обязательной силы, не стал его исполнять и заявители продолжили
оставаться под стражей. Заявители в основном жаловались в соответствии с
пунктом 1 статьи 5 Конвенции на отсутствие доказательств, что они
совершили преступление, оправдывающее их досудебное содержание под
стражей, согласно пункту 4 статьи 5 Конвенции о продолжительности
рассмотрения дела о законности досудебного содержания под стражей.

31

Кроме того, они жаловались на то, что арест и досудебное содержание под
стражей нарушают их права по статье 10 Конвенции. Палата установила −
имело место нарушение пункта 1 статьи 5 и статьи 10 Конвенции.
Комиссар Совета Европы по правам человека воспользовался своим
правом представить письменные замечания (пункт 3 статьи 36 Конвенции).
Замечания третьих сторон (пункт 2 статьи 36 Конвенции) были также
получены от Специального докладчика Организации Объединенных Наций
по вопросу о поощрении и защите права на свободу выражения мнений, при
этом несколько неправительственных организаций также представили свои
совместные замечания.
____________________

Это важное постановление в отношении Турции, касающееся ареста и
предварительного заключения под стражу по обвинениям, связанным с
попыткой государственного переворота в 2016 году в Турции.
Следует отметить ряд интересных моментов судебной практики.
1. Учитывая относительно небольшое количество дел, в которых суд
рассматривал отступления от обязательств (см.: Руководство по судебной
практике по статье 15 Конвенции16), необходимо отметить некоторые
аспекты рассмотрения Палатой действительности отступления обязательств в
соответствии со статьей 15 Конвенции.
Первый аспект, требующий рассмотрения, заключается в том,
что отступление не относится к статьям Конвенции, от которых могут
отступать принятые правительством меры. Палата не сочла, что это
подрывает действительность отступления: отметив, что ни одна из сторон не
оспаривала
этот
пункт.
Палата
согласилась:
отступление
отвечает
формальным требованиям пункта 3 статьи 15 Конвенции.
Во-вторых, ссылаясь, в частности, на выводы Конституционного Суда,
Палата установила, что попытка военного переворота равносильна
«чрезвычайному положению, угрожающему жизни нации».
В-третьих, Палата установила следующее − вопрос «были ли эти меры
строго обусловлены остротой ситуации?» требует рассмотрения по существу
жалоб заявителей, тем самым увязывая существо жалоб с обоснованностью
отступления. С учетом невыполнения судом присяжных четкого и
недвусмысленного постановления Конституционного Суда, Суд постановил
далее,
что
предварительное
заключение
заявителей
было
«не
соответствующим закону» в нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции.
Палата, как и Конституционный Суд, сочла, что такой недостаток означает, в
свою очередь, что отступление не может считаться соразмерным или,
следовательно, действительным, с тем чтобы Палата могла сделать вывод о
нарушении пункта 1 статьи 5 Конвенции. Тот же подход был принят в
отношении
статьи
10
Конвенции:
вновь
опираясь
на
выводы
Конституционного Суда, Палата сочла вмешательство в свободу выражения

16 См.: Режим доступа: URL: https://www.echr.coe.int/Documents/Guide_Art_15_ENG.pdf.

32

мнений заявителей несоразмерным и этого оказалось достаточно, чтобы
признать отступление несоразмерным и недействительным, с тем чтобы
Палата могла заключить, что имело место нарушение статьи 10 Конвенции.
2. Интересно также отметить, что, поскольку вывод о нарушении
пункта 1 статьи 5 Конвенции основывался на невыполнении судом
присяжных решений Конституционного Суда, то Палата сочла необходимым
пояснить, что эти выводы согласно пункту 1 статьи 5 Конвенции не изменили
ее практики, в соответствии с которой право на индивидуальное обращение в
Конституционный Суд представляет собой эффективное средство правовой
защиты в отношении жалоб на предварительное заключение для лиц,
лишенных свободы с учетом статьи 19 Конституции (см., например, дело
«Koçintar v. Turkey», no. 77429/12, § 44, 1 июля 2014 года). Тем не менее
Палата оставила за собой возможность пересмотра эффективности этого
средства правовой защиты в будущих делах, касающихся жалоб, согласно
статье 5 Конвенции, а именно, на каком этапе правительство должно будет
продемонстрировать свою эффективность в законодательстве и на практике
(дело «Uzun v. Turkey (dec.)», no. 10755/13, § 71, 30 апреля 2013 года).
3. Палата не сочла, что продолжительность (14 и 16 месяцев,
соответственно)
рассмотрения
Конституционным
Судом
законности
предварительного
заключения
заявителей
нарушила
требование
об
«оперативности», предусмотренное пунктом 4 статьи 5 Конвенции. Палата
признала − это было на грани того, что можно считать «быстрым» даже с
учетом исключительной нагрузки на работу Конституционного Суда после
неудавшейся попытки переворота в 2016 году. Однако лица, находящиеся в
предварительном заключении, могут ходатайствовать о своем освобождении
в любое время и обжаловать любой отказ в освобождении: заявители подали
несколько таких ходатайств об освобождении, каждое из которых было
быстро
рассмотрено.
Предварительное
заключение
автоматически
пересматривалось как минимум каждые 30 дней. В такой системе Палата
может допустить, что исследование, проведенное Конституционным Судом,
у которого наблюдалось резкое увеличение нагрузки с 2016 года, может
занять больше времени. Следовательно, продолжительность рассмотрения в
соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции в Конституционном Суде была
близка к пределу того, что можно было бы считать «быстрым», эта
продолжительность в конкретных обстоятельствах дела не приводила к
нарушению пункта 4 статьи 5 Конвенции. Палата вновь оставила за собой
возможность пересмотра этого заключения в любых случаях.

33

Статья 18 Конвенции (пределы использования
ограничений в отношении прав)

«Selahattin Demirtaş v. Turkey (no. 2)» (no. 14305/17). Постановление
от 20 ноября 2018 года. Длительное досудебное содержание под стражей
и его совместимость с требованиями Конвенции (статья 18 Конвенции
в сочетании с пунктом 3 статьи 5 Конвенции и статьей 3 Протокола № 1
к Конвенции).

Заявитель был избран членом Национального собрания Турции и
одним из сопредседателей Народно-Демократической партии (далее − НДП)
− левой прокурдской политической партии. 20 мая 2016 года была принята
поправка
к
Конституции,
согласно
которой
парламентская
неприкосновенность отменяется во всех случаях, когда просьбы о ее отмене
были направлены в Национальное Собрание Турции до даты принятия
поправки. Эта реформа, поддержанная президентом Турции, была вызвана
столкновениями в Сирии между ИГИЛ и силами организации, связанной с
Рабочей партией Курдистана, и опасением распространения насилия в
Турции, а также возникновением серьезного напряжения в октябре 2014 года
в нескольких турецких городах и дальнейшими вспышками насилия в
Турции после срыва в 2015 году переговоров, направленных на решение
«курдского вопроса». Заявитель, активно высказывавшийся в своих
выступлениях
и
заявлениях
по
этим
событиям,
был
одним
из
154 парламентариев (в том числе 55 членов ПНД), которые были затронуты
конституционной поправкой. 4 ноября 2016 года он был арестован по
подозрению
в
принадлежности
к
вооруженной
террористической
организации и подстрекательстве к совершению уголовного преступления.
На момент вынесения рассматриваемого постановления заявитель все еще
находится под стражей в ожидании суда. Срок его депутатского мандата
истек 24 июня 2018 года.
Ответ Суда на основные жалобы заявителя можно резюмировать
следующим образом.

Пункты 1, 3 и 4 статьи 5 Конвенции
Суд установил, что имелись законные основания для лишения
заявителя свободы, а именно − в соответствии со статьей 100 и
последующими статьями Уголовного кодекса, примененного к нему в силу
(предусмотренного
Конституцией)
снятия
с
него
депутатской
неприкосновенности (§ 46). После всестороннего изучения своей судебной
практики в отношении понятия «разумное подозрение» в значении
подпункта «с» пункта 1 статьи 5 (§ 160–164). Суд пришел к выводу, что
существовали основания, которые могли бы
убедить объективного
наблюдателя в том, что заявитель совершил уголовное преступление.
Заключение Суда имело значение для последующего рассмотрения жалобы
заявителя по статье 18 Конвенции.

34

Суд постановил − содержание заявителя под стражей было
несовместимо с требованиями пункта 3 статьи 5 Конвенции. Важно отметить,
Суд подчеркнул, что в соответствии со своей предыдущей судебной
практикой (см., в частности: дело «Бузаджи против Республики Молдова
[GC]», № 23755/07, 5 июля 2016 года), наличие «разумного подозрения»
оправдывает первоначальное содержание заявителя под стражей и, что
важно, продолжается в течение всего периода его содержания под стражей,
то есть является непременным условием для обоснованности дальнейшего
содержания под стражей. Однако сохранение критерия «разумного
подозрения» было недостаточно для обоснования продления срока
содержания заявителя под стражей, а также причин, на которые он ссылался
(риск того, что заявитель сбежит или подделает доказательства, тяжесть
обвинений и т.д.) были фактически стереотипными и абстрактными ответами
на его просьбы об освобождении без действительного рассмотрения
альтернативных способов обеспечения его явки в суд. По мнению Суда,
«решения, сформулированные в шаблонных формулировках, как и в
настоящем деле, ни в коем случае не могут считаться достаточными для
оправдания первоначального и продолжительного содержания лица под
стражей до суда» (§ 193). Следует отметить, что Суд вернулся к этому
аргументу и выводу при рассмотрении вопроса о совместимости его
содержания под стражей со статьей 3 Протокола № 1 к Конвенции и вопроса
о «скрытых мотивах» в контексте статьи 18 Конвенции.
Суд признал, что время, затраченное Конституционным Судом на
рассмотрение апелляции заявителя на продление срока его содержания под
стражей − 13 месяцев и 4 дня − не может считаться «быстрым» по смыслу
пункта 4 статьи 5 Конвенции в обычных обстоятельствах. Однако он счел,
что такая продолжительность может считаться оправданной с учетом
конкретных обстоятельств дела заявителя. Важно отметить − в этой связи он
сослался на бремя, возложенное на Конституционный Суд объемом дел,
которые этот суд должен был рассмотреть после объявления чрезвычайного
положения, вызванного попыткой совершения государственного переворота
в 2016 году (см.§ 214−215).

Статья 3 Протокола № 1 к Конвенции
Суд установил, что положение статьи 3 Протокола № 1 к Конвенции
было нарушено. Это первый случай, когда ему пришлось рассмотреть вопрос
о
совместимости
предварительного
заключения
депутата
со статьей 3 Протокола № 1. Важно отметить, что предварительное
заключение не является автоматическим нарушением этого положения, даже
если оно не соответствует пункту 3 статьи 5 Конвенции. Вопрос о
совместимости должен решаться с учетом нескольких факторов, и в
частности: демонстрируют ли национальные суды, принимая решение о
продлении срока содержания под стражей того или иного депутата, что они
взвешивают на весах интересы, которым служит его дальнейшее содержание
под стражей, и интересы, лежащие в основе прав, гарантированных

35

статьей 3 Протокола № 1 к Конвенции (включая право заседать в качестве
члена парламента после его избрания). Кроме того, он подчеркнул, что
вопрос о том, является ли продление срока содержания под стражей
соразмерной
мерой,
должен
оцениваться
с
точки
зрения
его
продолжительности и последующего воздействия на способность депутата
эффективно выполнять свои функции (§ 231).
Руководствуясь этими соображениями, Суд отметил следующее −
заявителю было запрещено участвовать в деятельности Национального
Собрания (включая голосование) в течение одного года, семи месяцев и
двадцати дней его мандата. Суд ранее в соответствии с пунктом 3
статьи 5 Конвенции он установил, что национальные суды не представили
достаточных оснований для продления срока содержания заявителя под
стражей.
Суд
обратил
внимание
на
то,
что
национальные
суды
недооценивали тот факт, что заявитель был не только депутатом, но и
лидером
оппозиционной
партии,
«чье
исполнение
парламентских
обязанностей требовало высокого уровня защиты»; из материалов дела также
не следует, что национальные суды действительно рассматривали вопрос о
применении альтернативных мер предварительного заключения (§ 238−239).
Доводы Суда заслуживают внимания с учетом того, что в рамках гарантий,
содержащихся в статье 3 Протокола № 1 к Конвенции, особое внимание
уделялось роли члена парламента. Это стало важным фактором при
рассмотрении судом жалобы заявителя по статье 18 Конвенции.

Статья 18 в сочетании с пунктом 3 статьи 5 Конвенции.
Заявитель утверждал, по существу, что его содержание под стражей
было направлено на то, чтобы заставить его замолчать из-за его оппозиции к
действующим властям. Суд установил − имело место нарушение Конвенции.
Важно отметить, что это первое дело, в котором Суд установил следующее −
на статью 18 Конвенции можно ссылаться в сочетании с пунктом 3
статьей 5 Конвенции (в отличие от пункта 1 статьи 5 Конвенции). Также
представляет
интерес
тот
факт,
что
Суд
не
счел
необходимым
останавливаться на применимости статьи 18 Конвенции, ограничившись
замечанием: «это был основополагающий аспект дела, который не
рассматривался в соответствии со статьей 5 или статьей 3 Протокола № 1»
(§ 244). Взяв за основу принципы, изложенные в деле «Мерабишвили против
Грузии [CG]», 72508/13, 28 ноября 2017 года (§ 257 и 258), запрос Суда был
направлен на выяснение того, доказывают ли имеющиеся в его распоряжении
сведения то, что основной целью продления срока содержания заявителя под
стражей было его отстранение от политической жизни, учитывая его вывод о
том, что арест и содержание под стражей всегда были законными с точки
зрения пункта 1 статьи 5 Конвенции в силу статьи 100 Уголовного кодекса и
последующих) и подпункта «с» пункта 1 статьи 5 Конвенции (сохранение
«обоснованного подозрения» в том, что заявитель совершил преступление).
В этой связи Суд опирался на свои выводы по пункту 3
статьи 5 Конвенции и статье 3 Протокола № 1 к Конвенции и в соответствии

36

с подходом, использованном в деле «Мерабишвили против Грузии», на
окружающий политический и социальный контекст, описанный, в частности,
вмешавшимися третьими сторонами. Этот контекстуальный анализ привел
Суд к выводу , что за продолжающимся содержанием заявителя под стражей
стояла политическая цель ( Суд обратил внимание на политическую роль
заявителя, напряженную политическую ситуацию, выступления в отношении
заявителя и его партии, сроки его дальнейшего содержания под стражей, а
также на то, что это совпало с очень важным референдумом и
президентскими выборами, а также с формирующейся тенденцией заставить
замолчать оппозиционных депутатов и т.д., см.: § 264−267). Суд также
установил − данная цель является основной, принимая во внимание, что в
длящихся ситуациях преобладающая цель может изменяться с течением
времени
и
с
учетом
таких
факторов,
как
характер
и
степень
предосудительности
предполагаемой
скрытой
цели
(более
подробно
см.: § 270−272). Вывод Суда заслуживает особого внимания (§ 273):
«Принимая во внимание вышеизложенное, и в частности, тот факт,
что национальные
власти
неоднократно
отдавали
распоряжения
о
продолжении содержания заявителя под стражей ввиду недостаточных
оснований, состоявших просто из шаблонного перечисления оснований для
содержания под стражей, предусмотренных законом, Суд приходит к выводу,
что вне всяких разумных сомнений было установлено, что продление срока
содержания заявителя под стражей, особенно в ходе двух важнейших
кампаний, а именно − референдума и президентских выборов, преследовало
основную скрытую цель подавления плюрализма и ограничения свободы
политических
дебатов,
что
лежит
в
самой
основе
концепции
демократического общества <…>».
В соответствии со статьей 46 Конвенции Суд постановил, что
государство-ответчик
должно
принять
все
необходимые
меры
для
прекращения предварительного заключения заявителя (§ 283).


Статья 37 Конвенции (прекращение производства по делу)
«Taşdemir v. Turkey» (no. 52538/09),
«Kutlu and Others v. Turkey» (no. 18357/11),
«Karaca v. Turkey» (no. 5809/13).
Решения от 4 апреля 2019 года. Принятие односторонних
заявлений по делам о нарушениях статей 2 и 3 Конвенции, без
обязательства возобновления расследования, учитывая наличие де-юре
или де-факто препятствий для возобновления расследования (подпункт
«c» пункта 1 статьи 37 Конвенции).

Заявители утверждали, что их родственники были незаконно убиты
агентами государственных спецслужб. По двум жалобам (Kutlu и Karaca)
обвиняемые
были
оправданы
на
основании
доказательств,
свидетельствующих о самообороне. В деле Taşdemir уголовное производство

37

было прекращено на стадии апелляционного производства ввиду истекшего
срока давности.
Правительство по всем трем делам представило односторонние
заявления,
в
которых
признавало,
что
имело
место
нарушение
статьи 2 Конвенции и предлагало компенсацию, но в текстах не содержалось
никаких обязательств по возобновлению или продолжению расследования.
На основании этих заявлений Суд исключил указанные жалобы из
своего перечня дел.
___________________

1. Общепризнано, что обязательство расследовать предполагаемое
жестокое обращение со стороны государственных спецслужб сохраняется
даже после принятия решения об исключении из списка на основании
одностороннего
заявления
материальных
и
процессуальных
жалоб
заявителей в соответствии со статьями 2 и 3 Конвенции (дело «Tahsin Acar v.
Turkey [GC]», no. 26307/95, § 84, ECHR 2004 III). Это необходимо даже в том
случае, если государство прямо не обязалось продолжать/возобновлять
расследование в одностороннем заявлении (дело «Jeronovis V. Latvia [GC]»,
no. 44898/10, § 117−118, 5 июля 2016 года).
Настоящие решения признают исключение из этого принципа в том
случае, если Судом установлено, что требование о возобновлении
расследования не может быть предъявлено, когда существуют юридические
препятствия для этого. В деле Karaca обязательство о возобновлении будет
противоречить принципу ne bis in idem [дважды за одно и то же]
(статья 4 Протокола № 7 к Конвенции), поскольку гвардейцы сельского
караула, убившие сына заявителя, были установлены, но были оправданы на
основании доказательств, свидетельствующих о самообороне, и не могли
быть привлечены к суду во второй раз за то же преступление.
В деле Taşdemir уголовное производство в отношении сотрудников
полиции было прекращено в связи с истечением срока давности, так что
возобновление этого расследования, несмотря на истекший срок, будет
противоречить принципу правовой определенности, а также нарушать права
подсудимых в соответствии со статьей 7 Конвенции.
Хотя это не имеет прямого отношения к настоящим делам, следует
признать, что могут также существовать препятствия де-факто для
возобновления или продолжения расследования. Если с момента инцидента
прошло уже много времени, то улики могли исчезнуть, быть уничтожены или
потерять свою способность быть установленными, потому на практике уже
не будет возможности возобновить расследование и провести его
эффективным образом (Taşdemir § 15 и Karaca § 14).
2. Относительно
обязательства
государств
устранить
правовые
препятствия для предоставления адекватного возмещения (дело «Maestri v.
Italy [GC]», no. 39748/98, § 47, ECHR 2004 I) Суд подчеркнул, как и в деле
Jeronovis, что процедура одностороннего заявления не предназначена для

38

того, чтобы позволить правительству избежать своей ответственности за
нарушения основополагающих прав, закрепленных Конвенцией.
Важно отметить указания Палаты о том, какого рода факторы она
будет учитывать при принятии решения − является ли в данных
обстоятельствах
де-юре
или
де-факто
невозможным
возобновление
расследования, включая:
− характер и серьезность предполагаемого нарушения;
− личность предполагаемого преступника;
− могут ли быть замешаны другие лица, не участвовавшие в
разбирательстве;
− причина, по которой уголовное производство было прекращено;
− недоработки и любые недостатки в уголовном производстве,
предшествующем
принятию
решения
о
прекращении
уголовного
производства;
− решение
вопроса
о том, способствовал ли предполагаемый
преступник недоработкам и недостаткам, которые привели к прекращению
уголовного производства (Taşdemir § 16 и Karaca § 15).
3. Наконец,
решение
по
жалобе
Kutlu
вполне
конкретное.
Хотя обвиняемый был оправдан на основании доказательств, оставалась
возможность расследовать причастность к убийству других лиц. После
внесения изменений в Уголовно-процессуальный кодекс в 2018 году
заявитель мог обратиться к соответствующему прокурору с просьбой
возобновить расследование даже в том случае, если его ходатайство в Суд
было отклонено на основании одностороннего заявления. Таким образом,
Суд имел возможность вычеркнуть это ходатайство из своего списка дел,
поскольку, по-видимому, не было никаких препятствий для возобновления
расследования.

Статья 2 Протокола № 7 к Конвенции (право на обжалование
приговоров по уголовным делам)

«Saquetti
Iglesias
v.
Spain»
(no.
50514/13).
Постановление
от 30 июня 2020 года. Статья 2 Протокола № 7: критерии квалификации
преступления как «незначительного».

Дело касалось отсутствия у заявителя возможности получить оценку
вышестоящего
суда
относительно
административного
решения,
предусматривающего наказание заявителя за отказ от декларирования
денежной суммы при прохождении таможни в аэропорту. Несмотря на то,
что испанский закон «О предотвращении отмывания денег и финансирования
терроризма» предусматривает ранжирование меры наказания в зависимости
от обстоятельств дела, власти конфисковали практически всю сумму, то есть
153 800 евро, без учета конкретных обстоятельств дела. Впоследствии
национальные власти наложили на заявителя штраф, соответствующий
конфискованной сумме.

39

Заявитель подал жалобу в Суд на нарушение статьи 2 Протокола № 7
к Конвенции на том основании, что он не смог получить оценку Верховным
судом решения, вынесенного Высшим судом Мадрида, поскольку порог для
подачи апелляции по вопросам права был увеличен до 600 000 евро.
Апелляция заявителя по процедуре Ампаро в последней инстанции была
отклонена Конституционным судом.
___________________

1. Наиболее интересной особенностью этого постановления является
то,
что
оно
развивает
судебную
практику
о
применимости
статьи 2 Протокола № 7 к Конвенции в свете «критериев Энгеля» и дела
«A and B v. Norway[GC]»17 , § 105 и 107.
Что
касается
первого
критерия,
то
согласно
национальной
классификации (а) испанское законодательство определяет совершенное
деяние как «серьезное административное правонарушение», которое не
подлежит наказанию в виде лишения свободы.
Что касается второго критерия − характера деяния (b), то Суд
подчеркнул следующее − закон «О предотвращении отмывания денег и
финансирования терроризма» носит общий характер, что он (Суд) уже имел
возможность оценить, что уголовная часть статьи 6 Конвенции может быть
применима к таможенным правонарушениям и наложение штрафа точно
преследовало цель сдерживания и превенции в ответ на несоблюдение
заявителем обязательства по таможенному декларированию. Одного этого
соображения было достаточно, чтобы признать оспариваемое деяние
уголовно наказуемым. Суд также провел различие между настоящим делом и
делом «Butler v. the United Kingdom»18, которое касалось контрабанды,
и делом «Inocêncio v. Portugal», в которой наложенная санкция было гораздо
менее суровой, чем в данном случае, и дело не касалось таможенной сферы.
Наконец, относительно третьего критерия, а именно − суровости
наказания (с), понесенного за «серьезное» деяние, в совершении которого
обвинялся заявитель, Судом было установлено, что этот критерий придавал
уголовно-процессуальный характер преследованию. Принимая во внимание
различные
аспекты
данного
дела,
Суд
пришел
к
выводу,
что
статья 2 Протокола № 7 к Конвенции применима к рассматриваемому делу.
2. Во-вторых, Суд рассмотрел уместность исключений, изложенных в
пункте 2 статьи 2 Протокола № 7 к Конвенции. Он стремился установить,
является ли деяние, за которое заявитель был привлечен к ответственности,

17 См.: Режим доступа (на русском языке):
URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng#{%22languageisocode%22:[%22RUS%22],%22appno%22:
[%2224130/11%22,%2229758/11%22],%22documentcollectionid2%22:[%22GRANDCHAMB
ER%22],%22itemid%22:[%22001-187633%22]}.
18 См.: Режим доступа (выдержки на русском языке):
URL: https://hudoc.echr.coe.int/eng#{%22languageisocode%22:[%22RUS%22],%22appno%22
:[%2241661/98%22],%22documentcollectionid2%22:[%22ADMISSIBILITY%22],%22itemid%
22:[%22001-183212%22]}.

40

«незначительным преступлением» и, следовательно, могла ли быть подана
апелляция в данном конкретном случае. В этой связи Суд вновь подчеркнул,
что важным критерием является то, подлежало ли данное деяние наказанию в
виде лишения свободы.
Суд
особо
отметил
−
он
осознает,
что
законодательство
Договаривающихся Государств значительно отличается в вопросе об отказе
от декларирования денежных сумм, постановил, что значимость и весомость
каждого элемента должны определяться на основе конкретных обстоятельств
конкретного дела, оставляя за государствами свободу усмотрения для
соразмерности и установления наступления особо серьезных последствий в
соответствии с конкретным делом заявителя. Таким образом, наличие
наказания в виде лишения свободы стало важным фактором, который Суд
должен учитывать при определении того, является ли преступление
незначительным, хотя само по себе оно не может быть решающим фактором.
Принимая во внимание обстоятельства дела (конфискация практически
всей обнаруженной суммы, эквивалентной общей сумме личных сбережений,
не связанной с практикой, но связанной с отмыванием денег, суммы,
задекларированной по возвращении в Испанию заявителем, не имевшим
судимости) и вновь заявляя, что наказание должно быть соразмерно
серьезности отмеченного нарушения, то есть невыполнению обязательства
по декларированию, Суд пришел к выводу, что преступление не будет
считаться
«незначительным»
по
смыслу
статьи 2
Протокола
№ 7
к Конвенции и это исключение неприменимо. Суд также отметил, что
национальные власти не провели никакой оценки соразмерности, хотя такая
оценка требуется в соответствии с испанским законодательством.
3. Наконец,
принимая
во
внимание
ограниченные
полномочия
Конституционного суда в рамках апелляции по процедуре Ампаро, Суд
впервые пришел к выводу, что последняя не может рассматриваться в
качестве апелляции для целей статьи 2 Протокола № 7 к Конвенции.
Суд также отметил следующее − в соответствии с пояснительным докладом к
Протоколу № 7 к Конвенции апелляционные и кассационные суды могут
рассматриваться как удовлетворяющие требованиям, предъявляемым ко
второй инстанции, и что конституционные суды там не упомянуты. Таким
образом, заявитель не имел доступа к системе обжалования.
В свете всех конкретных обстоятельств дела, включая суровость
наказания, назначенного заявителю, неспособность национальных властей
изучить его личные обстоятельства и отсутствие возможности вышестоящего
судебного пересмотра, Суд установил, что имело место нарушение
статьи 2 Протокола № 7 к Конвенции.

41


Статья 4 Протокола № 7 к Конвенции (право не быть судимым и
наказанным дважды)

«Mihalache v. Romania» (no. 54012/10). Постановление от 8 июля
2019 года. Статья 4 Протокола № 7 к Конвенции: критерии определения
того, является ли решение «оправдательным» или «обвинительным» и
является ли оно «окончательным».

Прокуратура прекратила уголовное производство в отношении
заявителя за отказ пройти тестирование на определение уровня алкоголя в
его крови и вместо этого наложила административный штраф. Заявитель не
оспорил
это
решение
в
течение
установленного
национальным
законодательством
двадцатидневного
срока
и
уплатил
штраф.
Через несколько
месяцев
вышестоящая
прокуратура,
посчитав
административный штраф необоснованным, отменила это решение.
В отношении заявителя было проведено судебное разбирательство,
в результате которого он был осужден и приговорен к условному сроку
лишения свободы сроком на один год.
Заявитель жаловался в ходе разбирательства по Конвенции, что он был
дважды судим и привлечен к ответственности за одно и то же
правонарушение в нарушение пункта 1 статьи 4 Протокола № 7 к Конвенции.
Он также утверждал, что возобновление разбирательства в отношении него
не соответствовало критериям, изложенным в пункте 2 статьи 4. Палата Суда
уступила полномочия по рассмотрению в пользу Большой Палаты.
Большая Палата установила нарушение статьи 4 Протокола № 7
к Конвенции.
_____________________

Это постановление заслуживает внимания ввиду четырех аспектов.
1. Суд впервые определил объем определений «оправданный или
осужденный» и установил общие критерии в этом отношении.
Во-первых, судебное рассмотрение не является необходимым для того,
чтобы решение рассматривалось как «оправдательное» или «обвинительное».
В то время как французская версия статьи 4 Протокола № 7 к Конвенции
предусматривает, что соответствующее лицо должно быть «оправдано или
осуждено по постановлению (acquitté ou condamné par un jugement)»,
английская версия предусматривает, чтобы это лицо было «окончательно
оправдано или осуждено (finally acquitted or convicted)». Однако Суд отметил,
что в любом конкретном случае имеет значение то, что решение было
вынесено
органом,
участвующим
в
отправлении
правосудия
в
соответствующей национальной правовой системе, и что этот орган
компетентен
согласно
положениям
национального
законодательства
устанавливать нарушение и в некоторых соответствующих случаях −
наказывать за незаконное поведение, в котором обвиняется то или иное лицо.
Тот факт, что решение не имеет формы судебного постановления не может

42

ставить под сомнение оправдание или осуждение обвиняемого, поскольку
такой процессуальный и формальный аспект не может иметь отношения к
последствиям решения.
Во-вторых, для определения того, является ли конкретное решение
«оправдательным»
или
«обвинительным»,
Суд
должен
рассмотреть
фактическое содержание решения и оценить его влияние на ситуацию
заявителя,
в частности,
была
ли
установлена
его
«уголовная»
ответственность после оценки обстоятельств дела органом, законодательно
наделенным правоприменительными полномочиями, позволяющими ему
рассматривать дело по существу. Вывод о том, что решение было принято по
существу дела, будет зависеть от результатов разбирательства. В этой связи
суд может принять во внимание следующие факторы:
− возбуждено ли уголовное дело после предъявления обвинения
данному лицу;
− опрашивался ли потерпевший;
− были ли доказательства собраны и изучены компетентным органом;
− было ли вынесено мотивированное решение на основании этих
доказательств;
− назначено ли наказание за совершение деяния, приписываемого
соответствующему лицу.
2. Суд также разъяснил критерии, которые должны учитываться при
определении того, является ли решение «окончательным», решив толковать
этот признак автономно, когда это обосновано вескими причинами. Для того
чтобы решить, является ли то или иное решение «окончательным» по смыслу
статьи 4 Протокола № 7 к Конвенции, необходимо установить, пользуется ли
оно «обычным средством правовой защиты», то есть средством правовой
защиты с четко определенной сферой применения и процедурой,
имеющимися в распоряжении сторон в течение определенного срока и тем
самым удовлетворяющему принципу правовой определенности.
Примечательно, что в данном деле Суд не ставил вопрос о
возможности вышестоящей прокуратуры по своему усмотрению в порядке
надзора пересматривать, по существу, решения, принятые прокуратурой
нижестоящего уровня. Однако возможность возобновления разбирательства
и
пересмотра
решения, по существу, без соблюдения
каких-либо
ограничений по времени не является «обычным средством правовой
защиты». Только средство правовой защиты, позволяющее заявителю
оспорить штраф в течение 20 дней, было «обычным». Поскольку заявитель
не воспользовался этим средством правовой защиты, то решение о
наложении на него штрафа стало «окончательным» в соответствии с
автономным конвенционным значением этого термина по истечении
20-дневного срока, то есть задолго до того, как вышестоящая прокуратура
воспользовалась
своим
дискреционным
правом
по
возобновлению
уголовного производства по делу.
3. Суд также разъяснил, что условия, допускающие возобновление дела
по смыслу исключения, предусмотренного пунктом 2 статьи 4 Протокола

43

№ 7 к Конвенции, такие как открытие новых или вновь открывшихся
обстоятельств или обнаружение существенного нарушения в предыдущем
разбирательстве,
являются
альтернативными,
а
не
кумулятивными
условиями.
4. Наконец, Суд уточнил понятие «существенные нарушения» по
смыслу пункта 2 статьи 4 Протокола № 7 к Конвенции. Основанием для
возобновления производства по делу в ущерб обвиняемому может служить
только серьезное нарушение процессуальной нормы, в корне подрывающее
целостность предыдущего производства (в случаях, когда лицо было
оправдано в совершении преступления или наказано за преступление
меньшей тяжести, чем предусмотренное действующим законодательством).
Следовательно,
в
таких
случаях
простая
переоценка
имеющихся
доказательств вышестоящим прокурором или судом не будет отвечать этому
критерию.
Однако
в
ситуациях,
когда
возобновление
судебного
разбирательства может пойти на пользу обвиняемому, характер нарушения
должен оцениваться, прежде всего, для того, чтобы установить, имело ли
место нарушение прав стороны защиты и, следовательно, имелось ли
препятствие надлежащему отправлению правосудия.