1. вопросы неоказания надлежащей медицинской помощи ....................................................... 4
в местах лишения свободы ....................................................................................................... 4
3. В сфере уголовных и уголовно-процессуальных отношений ............................................... 57
запрет пыток, иного недопустимого обращения; вопросы эффективного расследования указанных фактов ................................................................................................................... 57
5. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступили неофициальные переводы постановлений Европейского Суда по жалобам: № 61766/11 и по 7 другим жалобам «Кожокарь и другие против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 6 июля 2017 года); № 17181/09 «Лесникович против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 10 апреля 2018 года); № 2199/05 и по 7 другим жалобам «Чернов и другие против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 16 февраля 2017 года), по результатам рассмотрения которых Судом было установлено нарушение статей 3 и 13 Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 года2 ввиду необеспечения заявителей надлежащими условиями содержания в местах лишения свободы, в том числе во время их транспортировки, нахождения в исправительных учреждениях. 1 В рамках настоящего Обзора понятие «межгосударственные органы по защите прав и основных свобод человека» охватывает Европейский Суд по правам человека. 2 Далее – Конвенция. 4
7. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 38777/04 и по 5 другим жалобам «Ковалев и другие против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 30 ноября 2017 года), которым установлено нарушение статей 3 и 13 Конвенции в связи с неоказанием заявителям надлежащей медицинской помощи во время содержания их под стражей.
9. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 56987/15 «А.Б.В. против Российской Федерации» (вынесено 2 октября 2018 года, вступило в силу 2 января 2019 года), которым установлено нарушение статьи 8 Конвенции в связи с несоблюдением права заявителя на уважение семейной жизни ввиду необеспечения исполнения решения суда об установлении отцовства и об определении порядка общения с ребенком3. Суд напомнил, что понятие «семья» по смыслу статьи 8 Конвенции не ограничивается только брачными отношениями и может включать также иные фактические «семейные» связи, когда стороны проживают совместно, не зарегистрировав брак. Ребенок, рожденный в таких отношениях, в силу самого закона является частью «семьи» с момента и в силу самого факта своего рождения (пункт 64 постановления). Вместе с тем, – продолжил Суд, – одного лишь биологического родства между биологическим родителем и ребенком без дополнительных правовых или фактических элементов, указывающих на существование тесных личных взаимоотношений, недостаточно для того, чтобы задействовать защиту по статье 8 Конвенции. Как правило, совместное проживание является обязательным требованием для наличия отношений, представляющих собой семейную жизнь. В исключительных случаях другие факторы также могут 3 Заявитель жаловался на длящееся отсутствие доступа к его дочери и на неоказание внутригосударственными органами власти эффективной помощи ему в осуществлении права на общение с ребенком. 5 продемонстрировать, что отношения носят достаточно постоянный характер, чтобы создать фактическую «семейную связь» (пункт 65 постановления). Предполагаемая семейная жизнь, по мнению Суда, может в исключительных случаях подпадать под действие статьи 8 Конвенции тогда, когда семейная жизнь, еще не создана в полной мере, имеет место не по вине заявителя. В частности, если это обусловлено обстоятельствами, то понятие «семейная жизнь» должно включать потенциальные отношения, которые могут сложиться между внебрачным ребенком и биологическим отцом. Соответствующие факторы, которые могут определить реальное существование тесных личных связей в этих случаях, включают природу отношений между биологическими родителями и демонстрируют заинтересованность и желание отца участвовать в жизни ребенка как до, так и после его рождения (пункт 66 постановления). Суд посчитал, что выводы внутригосударственных судов подразумевали следующее – отношения между заявителем и его дочерью подпадают под определение понятия «семейная жизнь» по смыслу статьи 8 Конвенции. При этом Суд обратил внимание на то, что взаимное удовольствие, получаемое родителем и ребенком от общества друг друга, является одним из основных элементов «семейной жизни» по смыслу статьи 8 Конвенции (пункт 68 постановления). Суд подтвердил, основным предметом статьи 8 Конвенции является защита лиц от произвольного вмешательства со стороны государственных органов. Также могут иметь место и позитивные обязательства, присущие фактическому «уважению» семейной жизни (пункт 69 постановления). Суд отметил: «[о]бязательство внутригосударственных органов власти принимать меры для способствования встречам между родителем и ребенком не является абсолютным, особенно когда они являются друг для друга посторонними людьми. Такой доступ не может быть предоставлен незамедлительно и может потребовать принятия подготовительных мер. Природа и степень подобной подготовки зависит от обстоятельств каждого конкретного дела, но понимание и сотрудничество всех заинтересованных сторон всегда имеют большое значение. Хотя национальные органы власти должны приложить все усилия для облегчения такого сотрудничества, любое обязательство применять принудительные меры в этой области должно быть ограничено, поскольку должны учитываться интересы (а также права и свободы) всех заинтересованных лиц, как и интересы ребенка и его права по статье 8 Конвенции. Если контакт с родителем может угрожать таким интересам, или нарушать их права, национальные власти должны достичь справедливого баланса между ними. Решающим фактором является то, приняли ли национальные органы власти все необходимые меры для получения такого доступа, какие можно разумно требовать в особых обстоятельствах каждого конкретного дела…. В этом контексте адекватность мер определяется скоростью их реализации, поскольку в случае раздельного 6 проживания ребенка и родителя истечение времени может повлечь неустранимые последствия для их взаимоотношений» (пункт 70 постановления). Суд посчитал, что основным в настоящем деле является вопрос о том, приняли ли российские органы власти все надлежащие меры, реализации которых можно разумно требовать для того, чтобы способствовать общению в соответствии с решением от 24 января 2014 года4. Суд изначально отметил – заявитель и мать ребенка А.Д. прекратили совместное проживание через несколько месяцев после рождения их дочери в июле 2010 года. Они поддерживали связь как до, так и после рождения ребенка и договорились между собой об общении заявителя с ребенком. Однако начиная с января 2011 года А.Д. начала препятствовать общению заявителя с ребенком. Это вынудило заявителя добиваться в судах установления его отцовства в отношении его дочери и определения порядка общения. 24 января 2014 года районный суд признал отцовство заявителя и определил его право на общение с дочерью. Поскольку А.Д. отказалась соблюдать порядок общения, 5 декабря 2014 года заявитель обратился в службу судебных приставов, требуя возбудить исполнительное производство (пункт 72 постановления). Как усматривалось из текста постановления, служба судебных приставов возбудила исполнительное производство лишь спустя восемь месяцев, то есть 10 августа 2015 года. Еще почти месяц (в октябре 2015 года) потребовался для того, чтобы передать исполнительное производство из службы судебных приставов во вновь созданный межрайонный отдел судебных приставов. Судом также было установлено – в период с августа 2015 года по февраль 2016 года судебный пристав пытался связаться с А.Д. только по телефону и отправлял ей уведомления об исполнении по почте. Лишь в феврале и марте 2016 года, соответственно, судебный пристав впервые явился по месту предполагаемого жительства А.Д. и направил запросы с целью установить фактическое место жительства ребенка. В период с апреля по июль 2016 года в исполнительном производстве не было никакого прогресса за исключением получения письменных заявлений А.Д. и наложения на нее штрафа (пункт 74 постановления). Суд также обратил внимание – в июле 2016 года исполнительное производство было приостановлено. Оно было возобновлено двумя месяцами позже (в сентябре 2016 года), после того как суд признал решение о приостановлении исполнительного производства незаконным. 4 24 января 2014 года районный суд постановил аннулировать регистрацию А.К. (сожитель матери ребенка, А.Д.) в качестве отца ребенка, установил отцовство заявителя в отношении ребенка и постановил, что заявитель может общаться со своей дочерью по месту жительства А.Д. в первую субботу и второе воскресенье каждого месяца с 11:00 до 17:00. 7 Как усматривалось из текста постановления, последующие меры по исполнению постановления, принятые в ноябре и декабре 2016 года, ограничивались наложением на А.Д. административного штрафа за неисполнение решения от 24 января 2014 года и запретом покидать территорию Российской Федерации (пункт 76 постановления). Суд отметил, что лишь 4 февраля 2017 года внутригосударственные органы власти наконец организовали первую встречу между заявителем и его дочерью – более чем через два года после того, как заявитель обратился во внутригосударственные органы власти за помощью в обеспечении общения с ребенком в соответствии с решением от 24 января 2014 года. Несмотря на тот факт, что общая обстановка во время встречи была достаточно напряженной, заявителю не было оказано никакой помощи в ходе последующих встреч 12 февраля и 4 марта 2017 года, которые так и не состоялись, поскольку в первом случае А.Д. воспротивилась встрече, а во втором случае ее с ребенком не было дома в назначенное время. Вместе с тем, как следовало из материалов дела, в марте и апреле 2016 года судебный пристав решил задействовать в исполнительном производстве психолога. Но нет никаких доказательств того, что психологом была проведена консультация для того, чтобы подготовить ребенка и заявителя к встрече друг с другом; судя по всему, такая консультация была очень важна для восстановления связи между отцом и дочерью, которая прервалась в январе 2011 года. Исполнительное производство еще не было завершено. Это лишь усугубляет ситуацию, когда заявитель не мог общаться со своим ребенком (пункт 77 постановления). Учитывая вышеизложенное, Суд посчитал: внутригосударственные органы власти не действовали достаточно быстро и не приняли разумные меры для того, чтобы способствовать воссоединению заявителя и ребенка. Напротив, бездействие властей заставило заявителя прибегнуть к ряду средств правовой защиты в попытке реализовать свои права. Суд не упустил из виду тот факт, что задача внутригосударственных органов власти осложнялась натянутыми отношениями между заявителем и А.Д. Однако отсутствие сотрудничества между разведенными родителями не является обстоятельством, которое может само по себе освободить власти от их позитивного обязательства по статье 8. Оно, скорее, по мнению Суда, налагает на власти обязательство принять меры для согласования конфликтующих интересов сторон, учитывая интересы ребенка как первоочередные. В настоящем деле нет никаких указаний на то, что власти приняли какие-либо практические меры, которые, во-первых, способствовали бы сотрудничеству сторон в соблюдении порядка общения, и, во-вторых, обеспечили бы конкретную помощь со стороны компетентных государственных служащих в рамках конкретной правовой системы, отвечающую нуждам разведенных родителей и их несовершеннолетнего ребенка. В любом случае, нет никаких указаний на то, что именно конфликт 8 между заявителем и А.Д. являлся причиной заде
10. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 2199/05 и по 7 другим жалобам «Чернов и другие против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 16 февраля 2017 года), которым установлено нарушение в отношении ряда заявителей статьи 34 Конвенции ввиду создания препятствий осуществлению права заявителей на подачу индивидуальной жалобы в Суд, выразившихся в неоднократном помещении одного из заявителей в штрафной изолятор вскоре после коммуникации его дела властям, в непредоставлении другому заявителю допуска к адвокату и к материалам дела, а также из-за цензуры переписки одного из заявителей с Судом, районным судом и давления, оказанного администрацией учреждения в связи с направлением жалобы в Суд.
11. В сфере гражданско-правовых отношений
защита права на свободу и личную неприкосновенность в аспекте права каждого, кто стал жертвой ареста или заключения под стражу в нарушение положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод, на получение компенсации
12. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 32013/07 «Попов против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 19 июля 2016 года), которым установлено нарушение пункта 5 статьи 5 Конвенции. 12 Европейский Суд вновь напомнил, что «право на получение компенсации, закрепленное пунктом 5 статьи 5 Конвенции, возникает в случае установления Судом или национальными судами, прямо или по существу, нарушения одного из других четырех пунктов данной статьи» (пункт 23 постановления). Европейский Суд установил нарушение статьи 5 Конвенции, поскольку заявитель был произвольно лишен свободы 14 июня 2007 года. Национальные суды, – отметил Суд, – посчитали, что заявитель не имеет права на получение какой-либо формы компенсации, поскольку события, которые произошли 14 июня 2007 года, не являлись лишением свободы. Совершенно очевидно, что заявитель не обладал осуществимым правом на получение компенсации за лишение его свободы, что, как было установлено, являлось нарушением статьи 5 Конвенции (пункт 24 постановления). В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобам № 11436/06 и 22912/06 «Митянин и Леонов против Российской Федерации» (вынесено 7 мая 2019 года и вступило в силу 7 августа 2019 года), которым также было установлено нарушение пункта 5 статьи 5 Конвенции в связи с содержанием М. под стражей в период с 20 февраля по 10 марта 2004 года и содержанием Л. под стражей в период с 20 февраля до 21 апреля 2004 года. защита права лица на уважение частной и семейной жизни при публикации фотографий
13. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 13812/09 «Богомолова против Российской Федерации» (вынесено 20 июня 2017 года, вступило в силу 13 ноября 2017 года), которым установлено нарушение статьи 8 Конвенции ввиду несоблюдения прав заявительницы и ее несовершеннолетнего сына на уважение их частной и семейной жизни в связи публикацией фотографии сына заявительницы без ее согласия на обложке брошюры, посвященной усыновлению детей-сирот6. Суд напомнил: «[п]онятие «частная жизнь» по смыслу статьи 8 Конвенции представляет собой широкую концепцию, которая распространяется на ряд аспектов, касающихся идентичности, таких как имя 6 Заявительница жаловалась, ссылаясь на статью 8 Конвенции, от своего имени и от имени своего несовершеннолетнего сына, что неправомочная публикация фотографии ее сына на брошюре, изданной для муниципального центра защиты детей, нарушила их личную и семейную жизнь. Она также жаловалась на то, что национальные суды не смогли защитить ее право и право ее сына на уважение их частной и семейной жизни. 13 или изображение лица, а кроме того, включает физическую и психологическую неприкосновенность… Суд также признал – репутация… и честь человека… составляют часть его идентичности и психологической неприкосновенности и, следовательно, также входят в сферу его «частной» жизни. Для применения статьи 8 Конвенции посягательство на репутацию человека должно достигнуть определенной степени серьезности и произойти таким образом, чтобы помешать человеку пользоваться его правом на уважение частной жизни» (пункт 51 постановления). «Что касается фотографий, – Суд заявил, –изображение является одним из главных атрибутов личности, поскольку оно раскрывает уникальные характеристики человека и отличает его от остальных лиц. Таким образом, право на защиту своего изображения является одним из важнейших компонентов личностного развития и предполагает право контролировать использование этого изображения. Главным образом это предполагает право человека контролировать использование своего изображения, включая право отказаться от его публикации» (пункт 52 постановления). Суд отметил: «хотя основным объектом статьи 8 Конвенции является защита личности от произвольного вмешательства со стороны государственных органов, она не просто вынуждает государство воздерживаться от такого вмешательства: помимо этого обязательства негативного характера могут также возникать позитивные обязательства, связанные с эффективным уважением частной и семейной жизни. Такие обязательства могут включать принятие мер, направленных на обеспечение уважения частной жизни даже в сфере отношений людей между собой. Это также относится к защите изображения человека от неправомерного применения другими людьми» (пункт 53 постановления). Суд обратил внимание – между сторонами существовала согласованная позиция: на фотографии, опубликованной в брошюре, где была размещена фотография сына заявителя, сделанная, когда мальчик был в отпуске, было выпущено 200 экземпляров брошюры с фотографией мальчика, и многие из них были распространены. Кроме того, не оспаривался факт – публикация фотографии не сопровождалась какой-либо информацией или комментариями относительно самой заявительницы. Тем не менее Суд посчитал, что влияние публикации фотографии на репутацию заявительницы достигло определенного уровня серьезности и ущемило возможность заявительницы пользоваться правом на уважение ее частной жизни. Учитывая вышесказанное, Суд пришел к выводу – публикация фотографии подпадала под действие понятия «частная жизнь» заявительницы и ее сына по смыслу статьи 8 Конвенции (пункт 54 постановления). Суд отметил следующее – приняв решение отклонить требования заявительницы, национальные суды установили, что фотография была сделана с разрешения заявительницы и что заявительница не установила 14 никаких ограничений или условий для ее использования. Однако они не смогли проверить, дала ли она согласие на публикацию фотографии. Кроме того, данное дело касалось такой публикации фотографии, которая, по крайней мере, путем умозаключений, могла давать основание полагать, что сын заявительницы является сиротой. Следовательно, оспариваемая публикация могла создать у читателей ложное впечатление – у сына заявительницы не было родителей или его родители отказались от него. Любое из этих или других подобных ложных впечатлений могло нанести ущерб общественному восприятию семейной связи и отношений между заявительницей и ее сыном (пункт 57 постановления). Вышеуказанные соображения дали Суду основания признать наличие нарушения статьи 8 Конвенции. право на уважение частной (личной) жизни при публикации информации об обвиняемом в средствах массовой информации
14. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобам № 11436/06 и 22912/06 «Митянин и Леонов против Российской Федерации» (вынесено 7 мая 2019 года и вступило в силу 7 августа 2019 года), которым установлено нарушение статьи 8 Конвенции в связи с публикацией фотографии заявителя М., являвшегося обвиняемым по уголовному делу, и из-за содержания статьи.7 Суд напомнил: «в соответствии со статьей 8 Конвенции государство может иметь положительное обязательство защищать «личную жизнь» лиц, в отношении которых ведется уголовное производство» (пункт 107 постановления). Суд обратил внимание на следующее – «[с]тандарты, выработанные в делах, касающихся статьи 10 Конвенции, применяются, когда дело (как настоящее дело), возбуждается «жертвой» свободы слова, чьи права, гарантированные статьей 8, были нарушены. Что касается дел, в которых утверждается о нарушении прав, гарантированных статьей 8, и предполагаемое вмешательство в эти права является результатом свободы выражения, то Европейский Суд уже устанавливал, что предоставляемая государством защита должна пониматься как защита с учетом его обязательств по статье 10 Конвенции. В делах, касающихся газетной статьи, 7 Первый заявитель жаловался на содержание газетной статьи и сопутствующую публикацию его фотографии, утверждая, что она нарушила презумпцию невиновности. Он также по сути жаловался на то, что вышеупомянутые факты представляли собой непропорциональное вмешательство в его личную жизнь в связи с прекращением дела по его иску о защите чести о достоинства, поданному против газеты. 15 защита личной жизни должна быть поставлена на разные чаши, в частности, со свободой выражения мнения, гарантированной статьей 10 Конвенции… В принципе, права, гарантируемые этими положениями, заслуживают равного уважения, и результат не должен в принципе отличаться в зависимости от того, подана ли жалоба на основании статьи 10 или статьи 8 Конвенции. Следовательно, пределы усмотрения должны совпадать с любой цитируемой статьей… «Если установление баланса между этими двумя правами осуществлено национальными органами власти в соответствии с критериями, изложенными в прецедентно[й] [практике] Европейского Суда, то Суду потребуются веские причины для подмены мнения внутригосударственных судов собственным мнением. Иными словами, Суд предоставляет государству широкие пределы свободы усмотрения, когда государство должно установить справедливый баланс между конкурирующими частными интересами или конкурирующими конвенционными правами…» (пункт 108 постановления). Суд также повторил: «пресса, как правило, должна иметь право добросовестно ссылаться на содержание официальных сообщений без необходимости проведения независимых исследований… Это означает, что журналисты должны иметь возможность сообщать о событиях на основании информации, полученной из официальных источников, без проведения дополнительной проверки достоверности фактов, представленных в официальном документе… Недавно Суд применил этот подход к информации, предоставленной в устной форме государственным обвинителем, отвечающим за связь органов прокуратуры с прессой, что послужило достаточной фактической основой для статьи, которая была «основана» на этой информации» (пункт 109 постановления). Что касается использования фотографии, то Суд посчитал – если фотография, опубликованная в контексте сообщения о ведущемся уголовном процессе, сама по себе не имеет информационной ценности, то должны быть веские основания для оправдания вмешательства в право подсудимого на уважение его личной жизни. В случае публикации фотографии, по мнению Суда, следует принимать во внимание следующие элементы: положение заявителя, положение газеты, а также характер и предмет рассматриваемой статьи (пункт 110 постановления). Суд отметил, что заявитель не привел никаких конкретных аргументов в пользу того, что рассмотрение его иска о защите чести достоинства, поданного против газеты, было осуществлено не «в соответствии с законом». В рассматриваемом Судом деле основной вопрос заключался в том, обеспечили ли внутригосударственные суды надлежащий баланс между его правами и правами газеты. Суд повторил – для того чтобы задействовать статью 8 Конвенции, посягательство на репутацию или честь должно достичь определенного уровня, и характер такого посягательства должен оказать отрицательное 16 воздействие на его пользование правом на уважение личной жизни. Стороны не оспаривали тот факт, что публикация фотографии заявителя вместе с утверждением о его преступном поведении, в котором ему приписывается модель соответствующих преступных действий, достигла необходимого уровня серьезности (пункт 112 постановления). Стороны согласились с тем, что вопрос, касающийся публикации фотографии заявителя в газетной статье, подлежал регулированию на национальном уровне в соответствии со статьей 1521 Гражданского кодекса Российской Федерации, и Суд согласился со сторонами в этом. Суд отметил – национальные суды оправдали публикацию фотографии, сославшись на исключение из установленного законом правила о необходимости получения согласия, заявив, что публикация фотографии служила общественным интересам. Суды заявили следующее – распространение фотографии может помочь в сборе дополнительной информации и найти очевидцев преступлений, являющихся предметом расследования (или очевидцев других преступлений). У Суда не было оснований сомневаться в том, что это было оправданной мерой ввиду характера и масштабов предполагаемой преступной деятельности (пункт 113 постановления). Относительно содержания статьи, заявитель, по сути, утверждал: «тот вид, в котором он был изображен в статье, отрицательно сказался на его репутации и чести. Заявитель также [отметил], что во избежание неоправданного посягательства на его репутацию или честь газета должна была проявить больше осторожности при представлении информации, полученной из официального источника. По состоянию на дату публикации, заявителю, который являлся осужденным, отбывающим срок тюремного заключения за другое преступление, еще не было предъявлено официальное обвинение в членстве в преступном сообществе (он был просто подозреваемым); более того, в то время он еще не предстал перед судом и не был осужден по этому обвинению» (пункт 114 постановления). Стороны согласились с тем, что оспариваемая статья касалась вопроса, представлявшего общественный интерес, а именно – вопроса о расследовании, которое проводилось в отношении преступного сообщества; как указывалось в статье, в этом регионе это было первое столь масштабное расследование по такому обвинению. Стороны не оспаривали факт того, что рассматриваемая статья способствовала «обсуждению вопроса, представлявшего общественный интерес». Как уже упоминалось выше, общественность в принципе заинтересована в том, чтобы быть информированной и иметь возможность получать информацию об уголовном процессе, строго соблюдая при этом презумпцию невиновности. Однако степень этой заинтересованности может изменяться в ходе разбирательства в зависимости от различных факторов, таких как степень известности данного лица, обстоятельства дела и любые дальнейшие события, возникающие в ходе разбирательства. В этой связи Суд заявил, что 17 особенно на ранней стадии уголовного судопроизводства разглашение информации о личности подозреваемого может представлять особую проблему, и национальные суды могут принимать меры для защиты его от «суда в средствах массовой информации» и соблюдения презумпции невиновности (там же). Учитывая, что данная публикация способствовала обсуждению вопроса, представлявшего общественный интерес, в деле было мало возможностей для ограничений в соответствии с пунктом 2 статьи 10 Конвенции (пункт 115 постановления). Европейский Суд также отметил: «заявитель не являлся ни публичной фигурой, ни лицом, которое ранее пользовалось вниманием общественности. Однако вопрос о том, является ли лицо, чьи интересы были нарушены в результате освещения в средствах массовой информации, публичной фигурой, представляет собой лишь один из элементов, которые следует принимать во внимание… Стороны не оспаривали методы, при помощи которых была получена информация. Информация была предоставлена государственным органом, и стороны не оспаривали законность этих действий. Что касается формы рассматриваемой статьи, то Суд отме[тил], что использованный в ней язык не был ни оскорбительным, ни провокационным. Кроме того, заявитель не являлся центральной фигурой в статье; предмет статьи скорее касался других лиц, которые были недавно задержаны. Поэтому Суд не [смог] установить, что раскрытие личности истца было равносильно «судебному разбирательству в СМИ». Нельзя также сбрасывать со счетов тот факт, что оспариваемая статья имела некоторые последствия для его «личной жизни». Поскольку суть иска, касающегося покушения на его репутацию или честь, была основана на утверждениях о новом (то есть недавно выявленном) преступном поведении, можно признать, что тот факт, что заявитель отбывал срок тюремного заключения, имел некоторое отношение к этому вопросу, хоть и небольшое» (пункт 116 постановления). По мнению Суда, заявитель не поднимал какой-либо отдельный вопрос в отношении вышеуказанных соображений. По утверждению заявителя, основной вопрос касался достоверности содержащейся в статье информации. И, действительно, вопрос о том, является ли лицо членом банды, представляется не просто основанием для предположений, а фактическим утверждением, которое может требовать соответствующих доказательств. При таких обстоятельствах, несмотря на свободу усмотрения, предоставляемую внутригосударственным судам в отношении квалификации высказывания как констатации факта или оценочного суждения, Суд счел, что эта фраза представляла собой констатацию факта (пункт 117 постановления). Суд признал – формулировка фразы, в которой заявитель рассматривался как «член банды», могла вызвать обеспокоенность, учитывая в частности тот факт, что его обвиняли в связанном преступлении. Тем не 18 менее, Суд подче
15. В сфере семейных правоотношений
защита родительских прав, в том числе права на общение со своим ребенком; определение места жительства ребенка
16. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 72931/10 «В.Д. против Российской Федерации» (вынесено 9 апреля 2019 года, вступило в силу 9 сентября 2019 года), которым отклонена как необоснованная жалоба заявителей (опекуна несовершеннолетнего и членов ее семьи) на якобы незаконную передачу по решению суда находившегося под опекой ребенка (Р.) его биологическим родителям. Вместе с тем установлено нарушение статьи 8 Конвенции ввиду несоблюдения права на 19 уважение семейной жизни заявителей в связи с решением суда, которым отказано в удовлетворении их требований о доступе к Р. без учета сложившихся между ними семейных связей и на основании положений Семейного кодекса Российской Федерации, не позволяющих лицам, не являющимся родственниками несовершеннолетнего, требовать доступа к ребенку8. Суд напомнил, что в соответствии со статьей 8 Конвенции понятие «семейная жизнь» не ограничивается брачными отношениями и может охватывать другие фактические «семейные» связи, когда стороны живут вместе вне брака или когда существуют другие факторы демонстрирующие, что отношения носили достаточно постоянный характер. Вопрос наличия или отсутствия «семейной жизни» в целях статьи 8 Конвенции является главным образом вопросом факта, который зависит от действительного существования на практике тесных личных отношений (пункт 90 постановления). В предыдущих делах Суд уже устанавливал – отношения между приемными родителями и приемным ребенком, которые проживают вместе на протяжении многих месяцев, представляют собой семейную жизнь по смыслу пункта 1 статьи 8 Конвенции, несмотря на отсутствие между ними биологического родства. Суд принял во внимание тот факт, что между приемной семьей и ребенком возникла тесная эмоциональная связь, подобная той, которая существует между родителями и детьми, и приемная семья вела себя во всех отношениях как надлежит родителям (пункт 91 постановления). В настоящем деле стороны не оспаривали наличие семейных связей между заявителями и Р. до его передачи его биологическим родителям. Суд установил, хотя между заявителями и Р. не было биологической связи, первая заявительница заботилась о Р. с восьмимесячного возраста в течение первых девяти лет его жизни. Ни во внутригосударственных судах, ни в Европейском Суде стороны никогда не оспаривали, что в течение данного периода первая заявительница полностью выполняла роль родителя по отношению к этому ребенку. Другие заявители, будучи еще несовершеннолетними, были взяты под опеку первого заявителя в разное время и жили с Р. как семья в течение периодов от одного до семи лет до того, как Р. был в конечном итоге передан его биологическим родителям. Тесные личные связи между заявителями и тот факт, что первая заявительница взяла на себя роль родителя Р., были признаны внутригосударственными судами в рамках различных судебных разбирательств (пункт 92 постановления). Суд резюмировал следующее – отношения между заявителями и Р. составляли «семейную жизнь» по смыслу 8 Заявители жаловались на то, что решения национальных органов власти вернуть Р. его биологическим родителям, отменить ее опеку и отказать им в общении с ним, представляли собой нарушение статьи 8 Конвенции. 20 пункта 1 статьи 8 Конвенции. Прекращение опеки первого заявителя над Р. и его передача биологическим родителям Как было отмечено выше, Суд установил, что отношения, которые существовали между заявителями и Р. на момент вмешательства властей, представляли собой «семейную жизнь» по смыслу статьи 8 Конвенции. Отмена попечительства первой заявительницы над Р. и его передача под опеку его биологических родителей привели к разрыву этих отношений и, следовательно, представляли собой вмешательство в право заявителей на уважение их семейной жизни, гарантированное статьей 8 Конвенции. Такое вмешательство является нарушением данного положения, за исключением случаев, когда оно осуществляется «в соответствии с законом», преследует одну из законных целей, предусмотренных пунктом 2 статьи 8, и может считаться «необходимым в демократическом обществе» (пункт 110 постановления). Суд принял довод властей о том, что оспариваемые меры имели основание во внутригосударственном законодательстве и, в частности, были основаны на статьях 54, 63 и 68 Семейного кодекса Российской Федерации. Он также убедился – эти меры были направлены на защиту «прав и свобод других», в частности, прав Р. и его биологических родителей. Оставалось определить, было ли данное вмешательство «необходимым в демократическом обществе» (пункт 111 постановления). При рассмотрении данного вопроса Суд должен был проверить с учетом всех обстоятельств дела, являлись ли приведенные для этой меры основания, «значительными и достаточными» в целях пункта 2 статьи 8 Конвенции. Он не мог надлежащим образом оценить этот последний элемент, не определив, был ли процесс принятия решений справедливым в целом и обеспечивал ли он необходимую защиту интересов заявителю, гарантированных статьей 8. Кроме того, следовало учитывать, что национальные органы власти имеют возможность прямого контакта со всеми заинтересованными лицами. Из этих рассуждений следовало, что задачей Суда являлась не подмена собой внутригосударственных органов власти в осуществлении ими своих обязанностей в отношении вопросов опеки и общения, а проверка решений, принимаемых этими органами при осуществлении ими своих дискреционных полномочий, на соответствие требованиям Конвенции. Суд обратил внимание на следующее – в настоящее время имеется широкий консенсус, в том числе в международном праве, в поддержку мнения о том, что во всех решениях, касающихся детей, превыше всего следует ставить наилучшие интересы детей. Наилучшие интересы ребенка могут в зависимости от их характера и серьезности быть превыше интересов родителей. В частности, согласно статье 8 Конвенции родителям не 21 разрешается принимать меры, которые причинят ущерб здоровью и развитию ребенка. Тем не менее, интересы родителей все же имеют значение при установлении баланса между различными интересами. Интересы ребенка диктуют необходимость сохранения связей ребенка с его семьей, за исключением случаев, когда семья является особенно непригодной для его проживания. Из этого следует, что семейные узы могут быть разорваны только при наличии исключительных обстоятельств и что должны быть приняты все возможные меры для сохранения личных отношений и при необходимости – для «восстановления» семьи. Таким образом, статья 8 Конвенции налагает на каждое государство обязательство стремиться к воссоединению биологических родителей со своим ребенком (пункт 114 постановления). Суд отметил: в данном деле внутригосударственные органы власти столкнулись с трудным выбором между разрешением заявителям, которые в то время были фактической семьей Р., продолжать отношение с ним и принятием мер для обеспечения воссоединения мальчика с его биологической семьей. С этой целью внутригосударственным органам власти было предложено оценить и обеспечить справедливый баланс между конкурирующими интересами родителей Р. и интересами заявителей. Они также должны были учитывать, что ввиду особого физического и психологического состояния Р. являлся особо уязвимым ребенком. Поэтому внутригосударственные органы власти, по мнению Суда, должны были проявлять особую бдительность при оценке его интересов и обеспечить ему повышенную степень защиты с учетом состояния его здоровья (пункт 115 постановления). Суд установил – первые девять лет своей жизни Р. провел под опекой первой заявительницы и в течение этого периода она являлась основным опекуном мальчика, полностью взяв на себя роль его родителя. Суд посчитал: несмотря на несомненно значительный период времени, один лишь этот фактор не мог исключить возможность воссоединения Р. с его биологической семьей. Эффективное уважение семейной жизни требует, чтобы будущие отношения между родителем и ребенком определялись исключительно с учетом всех соответствующих соображений, а не просто течением времени (пункт 116 постановления). Суд обратил внимание на следующее: родители Р. действительно согласились на то, чтобы первая заявительница была назначена опекуном Р. В то же время, как это было указано властями, они никогда официально не отказывались от родительских прав в отношении их сына; они не были ограничены или лишены родительских прав. Кроме того, внутригосударственные суды установили, что, хотя в течение первых восьми лет жизни Р. его родители не поддерживали с ним связь, они все же оказывали ему финансовую поддержку и выполняли просьбы первой заявительницы о покупке лекарств, еды, необходимой для специальной 22 диеты мальчика и т.д. Более того, в 2009 году они восстановили свои отношения с Р., когда районный суд определил их права на общение с ним. Поэтому они продолжали присутствовать в жизни их сына, в результате чего даже в отсутствие каких-либо точных сроков или условий прекращения опеки первой заявительницы в тексте решения от 23 ноября 2001 года она не могла в действительности считать что Р. останется на ее попечении на постоянной основе. Суд напомнил, что по своей природе постановления о передаче под опеку являются временными мерами и должны отменяться, как только это позволят обстоятельства, а любые меры, обеспечивающие временную опеку, должны соответствовать конечной цели воссоединения биологических родителей и ребенка (пункт 117 постановления). Как усматривалось из материалов дела, внутригосударственные суды провели тщательную оценку наилучших интересов Р. с учетом состояния его здоровья и его потребностей. В ходе различных судебных разбирательств они, в частности, отмечали привязанность первой заявительницы и ее искреннее заботливое отношение к ребенку; ее активный подход к заботе о нем и решению его проблем со здоровьем, что обеспечило прогресс в его физическом и психологическом развитии и общее улучшение его состояния. Что касается биологических родителей, то первоначально у властей возникли сомнения относительно того, способны ли они удовлетворить потребност
18. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 58724/14 «Зелиха Магомадова против Российской Федерации» (вынесено 8 октября 2019 года, вступило в силу 8 января 2020 года), которым установлено нарушение статьи 8 Конвенции в связи лишением заявителя родительских прав без учета интересов ее детей12. Суд напомнил: «взаимное удовольствие, получаемое родителем и ребенком от общества друг друга, является одним