2. В сфере уголовных и уголовно-процессуальных отношений ............................................... 58
запрет пыток, иного недопустимого обращения ................................................................ 58
4. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступили неофициальные переводы постановлений Европейского Суда по правам человека (далее также – Европейский Суд, Суд) по жалобе № 60993/16 и по 6 другим жалобам «Баранов и другие против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 8 февраля 2018 г.), № 33361/16 и по 6 другим жалобам «Попов и другие против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 22 февраля 2018 г.), № 40122/16 и по 9 другим жалобам «Котов и другие против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 14 декабря 2017 г.), которыми установлено нарушение статей 3 и 13 Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 г. (далее также – Конвенция о защите прав человека и основных свобод, Конвенция) в связи с необеспечением заявителям надлежащих условий содержания в исправительных учреждениях и отсутствием у заявителей эффективных национальных средств правовой защиты от соответствующих нарушений. В Верховный Суд Российской Федерации поступили неофициальные переводы постановлений Европейского Суда по жалобам: 1 В рамках настоящего обзора понятие «межгосударственные органы по защите прав и основных свобод человека» охватывает международные договорные органы ООН, действующие в сфере защиты прав и свобод человека, а также Европейский Суд по правам человека. 3 № 7130/08 «А.К. и другие против Российской Федерации» и по 5 другим жалобам (вынесено и вступило в силу 29 марта 2018 г.); № 24753/16 «Воронцов и другие против Российской Федерации» и по 6 другим жалобам (вынесено и вступило в силу 14 июня 2018 г.); № 38347/16 «Иванов и другие против Российской Федерации» и по 6 другим жалобам (вынесено и вступило в силу 14 июня 2018 г.); № 18408/16 «Киселев и другие против Российской Федерации» и по 5 другим жалобам (вынесено и вступило в силу 14 июня 2018 г.); № 74889/16 «Смирнов и другие против Российской Федерации» и по 7 другим жалобам (вынесено и вступило в силу 14 июня 2018 г.); № 21778/08 «Фатькин и другие против Российской Федерации» и по 6 другим жалобам (вынесено и вступило в силу 29 марта 2018 г.). В названных постановлениях также установлено нарушение статей 3 и 13 Конвенции о защите прав человека и основных свобод в связи с необеспечением заявителям надлежащих условий содержания в учреждениях пенитенциарной системы и отсутствием у них эффективных внутригосударственных средств правовой защиты от соответствующих нарушений. В постановлении по делу «Киселёв против Российской Федерации» установлено также нарушение статьи 3 Конвенции в связи с помещением заявителя в т.н. «металлическую клетку» при рассмотрении судом его дела. См. также постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе № 11577/12 и по 6 другим жалобам «Асонов и другие против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 26 июля 2018 года), которым было установлено нарушение статьи 3 Конвенции в связи с необеспечением одному из заявителей надлежащих условий транспортировки. Одновременно Европейский Суд исключил из списка подлежащих рассмотрению дел жалобу Асонова Ю.Л. на нарушение статьи 3 Конвенции (необеспечение надлежащих условий содержания в местах лишения свободы) в связи с принятием условий односторонней декларации российских властей. В Верховный Суд Российской Федерации также поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по правам человека по жалобе № 79494/17 и по 9 другим жалобам «Боровцов и другие против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 16 января 2020 г.), которым Европейский Суд, в том числе, исключил из списка подлежащих рассмотрению дел ряд жалоб на нарушение статьи 3 Конвенции (необеспечение надлежащих условий транспортировки находящихся под стражей заявителей) в связи с заключением мирового соглашения между сторонами. 4 неоказание надлежащей медицинской помощи в местах лишения свободы
5. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе №66231/14 «Дмитриев против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 6 декабря 2016 г.), которым установлено нарушение российскими властями ст. ст. 3 и 13 Конвенции в связи с необеспечением заявителю надлежащей медицинской помощи в пенитенциарных учреждениях и отсутствием эффективных средств правовой защиты от соответствующих нарушений. По мнению Европейского Суда, заявитель представил убедительное доказательство отсутствия надлежащей стоматологической помощи во время его содержания по стражей с подробным описанием сроков и характера лечения, представлением фотографий ротовой полости, письменных показаний пяти сокамерников и заключений стоматологов (пункт 34 постановления). Принимая во внимание представленные сторонами документы, Суд признал установленным тот факт, что заявителю не предоставлялась стоматологическая помощь на протяжении более чем четырнадцати месяцев во время его содержания в заключении. Этот вывод также подтверждался тем фактом, что Власти никак не прокомментировали письменные показания бывших сокамерников заявителя. Ни в выписках из медицинской карты заявителя, ни в списках лекарств нет указаний на то, что заявителю давали болеутоляющие средства, в которых он очевидно нуждался, поскольку жаловался на зубную боль (пункт 34 постановления). Суд принял во внимание то обстоятельство, что 19 февраля 2009 года у заявителя был диагностирован периодонтит. За два года болезнь перешла в хроническую воспалительно-дегенеративную форму, но медицинские работники просто продолжали удалять заявителю зубы, не назначая никакого профилактического или консервативного лечения. Лишь спустя четыре года и девять месяцев после постановки диагноза ему впервые провели лечение периодонтита. Власти никак не объяснили такой значительный промежуток времени (пункт 36 постановления). Европейский Суд установил, что 27 июня 2014 года у заявителя отсутствовало восемнадцать зубов, пять из которых были удалены в течение периода содержания под стражей. Вместо восьми отсутствующих зубов стояли «металлические протезы», которые, по словам заявителя, были сделаны и установлены сокамерником, и причиняли ему постоянную боль. Более того, к 24 марта 2016 года у него отсутствовало тринадцать зубов.2 Суд 2 На основании документов, предоставленных заявителем. 5 отметил, что заявитель обращался в администрацию исправительного учреждения с просьбами установить ему подходящие зубные протезы 17 марта 2011 года, 10 июля и 7 августа 2014 года. Однако ему просто отвечали, что он может установить протезы за свой счет, но не предпринимали никаких дальнейших действий, несмотря на готовность заявителя оплатить расходы и начать прохождение этой медицинской процедуры. Власти никак не объяснили этот момент (пункт 37 постановления). Принимая во внимание все вышесказанное, Суд не смог не прийти к заключению, что заявитель на длительные периоды времени оставался без надлежащей стоматологической помощи, что вызывало у него боль и страдания и вело к развитию более серьезного стоматологического заболевания. Соответственно, имело место нарушение статьи 3 Конвенции (пункт 38 постановления). запрет обращения, унижающего человеческое достоинство (в аспекте реализации лицом права на свободу собраний)
6. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 61443/13 «Николаев против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 12 февраля 2019 г.), которым установлено нарушение статьи 3, пункта 2 статьи 6 и статьи 10 Конвенции. Заявитель жаловался на предположительно чрезмерное применение силы и использование наручников в ходе его задержания полицией. Он ссылался на статью 3 Конвенции. Суд обратил внимание на то, что у заявителя был диагностирован вывих правого плеча и синяки на обоих запястьях, а также что он двадцать четыре дня находился на больничном из-за этих травм. Это обращение, по мнению Европейского Суда, достигло минимального уровня жестокости, требующегося, чтобы подпадать под сферу применения статьи 3 Конвенции (пункт 31 постановления). Суд также отметил, что стороны не оспаривали тот факт, что травмы заявителя, как показали медицинские доказательства, были причинены ему во время его ареста 1 сентября 2012 года. Следовательно, вопрос, который должен быть решен, состоял в том, являлось ли применение физической силы и спецсредств (конкретно наручников) строго необходимым и не чрезмерным в обстоятельствах этого дела (пункт 32 постановления). Суд повторил, что материальный аспект статьи 3 Конвенции требует, чтобы должным образом проведенная оценка предположительно чрезмерного применения силы определяла, была ли степень применения 6 силы чрезмерной с учетом соответствующих обстоятельств, таких как собственное поведение лица. В настоящем деле Суд не убедился в том, что в результате внутренней проверки, проведенной областным управлением Министерства внутренних дел, была произведена оценка, которая отвечает этому требованию, по крайней мере, по сути. Судебное разбирательство, инициированное заявителем, также не привело к устранению соответствующих недостатков. Фактически в настоящем деле властями не было сделано попыток определить пропорциональность реакции полицейских на поведение заявителя, а именно распространение листовок и использование нецензурной лексики. Даже если заявитель и пытался скрыться, он не угрожал полицейским, арестовавшим его, например, выставленным напоказ оружием или нападением на них. В любом случае внутригосударственные органы власти не смогли рассмотреть вопрос о том, могли ли для прекращения предположительно незаконного поведения заявителя быть использованы другие, менее грубые методы, чем заламывание рук с применением болевого приема и наручников (пункт 33 постановления). Суд пришел выводу о том, что не было убедительно доказано, что применение силы и использование наручников не носило чрезмерный характер. Такое применение силы и спецсредств привело к довольно значительным травмам, которые, несомненно, причинили заявителю страдания, сопоставимые с бесчеловечным обращением (пункт 34 постановления). Следовательно, в отношении заявителя было допущено нарушение статьи 3 Конвенции. Заявитель также жаловался на то, что внутригосударственное гражданское судопроизводство по его делу было несправедливым и нарушило его право на презумпцию невиновности. Он ссылался на статью 6 Конвенции. Суд прежде всего повторил, что «уголовный аспект статьи 6 Конвенции был применим к производству в отношении заявителя на основании КоАП РФ…; презумпция невиновности в рамках такого судопроизводства касалась как пункта 2 статьи 6 Конвенции, так и национального законодательства» (пункт 44 постановления). Европейский Суд отметил, что «[ж]алоба заявителя [относилась] предполагаемого нарушения его права на презумпцию невиновности в связи с формулировками, использованными в постановлении, вынесенном в рамках отдельного (гражданского) судопроизводства… [Р]айонный суд в своем решении [подчеркнул], что полицейские намеревались прекратить нарушение общественного порядка, заключавшееся в [явном] неуважении к обществу, сопровождавшемся использованием [заявителем] нецензурной лексики в общественном месте, приставанием к гражданам в оскорбительной 7 манере, а также отказом повиноваться распоряжению представителя власти»» (пункт 46 постановления). Суд обратил внимание на то, что «по состоянию на 17 июня 2013 года, когда было вынесено постановление об апелляции по гражданскому делу, административное производство все еще велось. Гражданские иски заявителя касательно предполагаемой незаконности действий полицейских вытекали из тех же фактов, что и факты, лежащие в основе обвинений против него по административному делу. Европейский Суд, рассмотрев формулировки, использованные гражданским судом…., [посчитал], что последние использовали формулировки, относящиеся к этому деянию, которые содержатся в статье 20.1 КоАП ПФ — «нарушение общественного порядка,... явное неуважение к обществу, сопровождающееся нецензурной бранью в общественных местах...»» (пункт 47 постановления). С точки зрения Суда, это было равнозначно заявлению о том, что заявитель совершил административное правонарушение, до того, как это было доказано на основании закона. Кроме того, областной суд не смог изменить свою формулировку, рассматривая дело в апелляционном порядке, несмотря на обязанность соблюдать право заявителя считаться невиновным в отношении административного производства, которое еще велось (пункт 48 постановления). Тем самым, по делу было допущено нарушение пункта 2 статьи 6 Конвенции. Ссылаясь на статьи 10 и 11 Конвенции, заявитель жаловался, что, прекратив распространение им листовок, отвезя его в отделение полиции и подвергнув заявителя судебному преследованию за административное правонарушение, власти нарушили его права на свободу выражения и свободу мирных собраний. Суд отметил, что «вмешательство полиции и задержание заявителя с применением силы и наручников помешало ему выражать мнения и распространять информацию и таким образом явилось вмешательством в его права, гарантированные на основании статьи 10 Конвенции… Тот факт, что судебное преследование за административное правонарушение не привело к осуждению, не меняет данного вывода» (пункт 55 постановления). Европейский Суд обратил внимание на то, что «[с]отрудники полиции М. и Т. подошли к заявителю для проверки документов, удостоверяющих его личность. Однако внутригосударственные органы власти никогда не утверждали, что имелись причины подозревать заявителя в совершении каких-либо преступлений, или то, что он объявлялся в розыск. Они также не указывали, что имелись какие-либо причины для судебного преследования заявителя за административное правонарушение или какие-либо иные основания для задержания лица, которые могли бы оправдать проверку с целью установления личности на основании российского законодательства, а 8 именно статьи 13 закона «О полиции»… Даже если предположить, что имелась юридическая основа для распоряжения полицейских представить документ, удостоверяющий личность, заявителя не обвиняли в неподчинении такому распоряжению… — факт, который подвергает сомнению законность последующего вмешательства полиции. Кроме того, хотя мало что может опровергнуть вывод о том, что заявитель пытался бежать и сопротивлялся полицейским во время своего задержания, не представляется, что его доставление в отделение полиции было скорее прямым последствием его поведения в отношении полиции, а не последствием осуществления им своей свобода выражения мнения посредством распространения листовок… Власти не оспаривали, что сотрудник полиции O. проявила интерес к содержанию листовок, раздаваемых заявителем до прибытия специального наряда полиции, и что Б. хотела прекратить раздачу им листовок… В данном отношении вмешательство в право заявителя на свободу выражения мнения не может рассматриваться как случайное последствие полицейской операции» (пункт 56 постановления). Суд отметил, что «Власти постоянно утверждали, что заявитель до своего задержания использовал нецензурную лексику и приставал к прохожим в оскорбительной манере. Заявитель возразил, что во время раздачи листовок он не использовал никаких выражений, которые можно было бы счесть нецензурной лексикой. Действительно, то, какие именно слова предположительно произносил заявитель, и какие вменялись ему в вину, остается неясным по причине отсутствия какой бы то ни было подробной информации в протоколе об административном правонарушении или какой-либо последующей их оценки со стороны суда. Суд [посчитал], что факт использования заявителем нецензурной лексики в той степени, в какой подобное ее использование является составом административного правонарушения (что оправдывало бы его задержание и прекращение раздачи им листовок) не установлен. Внутригосударственные органы власти не дали оценку тому, каким конкретным образом заявитель приставал к прохожим, а также каким образом он их оскорблял. Они также не приняли во внимание нежелательный эффект, который имело вмешательство со стороны полиции и задержание заявителя на осуществление его свободы выражения мнения. В этом контексте Суд не [смог] не сделать вывод, что на национальном уровне не была убедительно продемонстрирована оправданность этих мер… Столкнувшись с тем, что внутригосударственные органы власти не указали причин, соответствующих и достаточных для обоснования вмешательства, Суд заключ[ил], что внутригосударственные органы власти не применили стандартов, соответствующих принципам, которые приведены в статье 10, или не основывались на приемлемой оценке соответствующих фактов» (пункт 57 постановления). Следовательно, в отношении заявителя было допущено нарушение статьи 10 Конвенции. 9 В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 42294/13 «Белан и Свидерская против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 12 февраля 2019 г.), которым Европейский Суд признал жалобы по статьям 3, 5 и 6 Конвенции неприемлемыми и постановил, что в настоящем деле в отношении каждого из заявителей было допущено нарушение статьи 11 Конвенции. Один из заявителей жаловался в отношении того, что размер наложенного на нее административного штрафа нарушил статью 3 Конвенции. Суд не искл
7. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 36801/09 «Капустин против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 8 октября 2019 г.), которым было установлено нарушение статей 5 и 10 Конвенции. Заявитель жаловался согласно статьям 5, 10 и 11 Конвенции на незаконное и неоправданное прерывание его одиночного пикетирования, его незаконное доставление в отделение полиции и удерживание там без составления протокола. Стороны разошлись во мнения относительно того, был ли заявитель «лишен свободы» в значении пункта 1 статьи 5 Конвенции. Однако, «[д]ля того, чтобы установить, имело ли место лишение свободы, отправной точкой в оценке Суда является конкретная ситуация, в которой оказалось соответствующее лицо; при этом необходимо учесть весь спектр факторов, возникающих в данном деле, например, тип, продолжительность, последствия и способ осуществления рассматриваемой меры. Различие между лишением и ограничением свободы проявляется лишь в степени или интенсивности, а не в природе меры или ее характере… Защита против произвольного задержания, предусмотренная пунктом 1 статьи 5 Конвенции, применяется к лишению свободы любой продолжительности, каким бы кратким оно ни было» (пункт 22 постановления). Европейский Суд отметил, что право на свободу является крайне важным в «демократическом обществе» в значении Конвенции для лица, теряющего право на защиту Конвенции по той единственной причине, что оно покорилось и было заключено под стражу. Заключение под стражу может являться нарушением статьи 5 Конвенции, даже если соответствующее лицо согласилось с таковым (пункт 23 постановления). Суд обратил внимание на то, что заявитель утверждал о своем желании не прекращать пикетирование и об отсутствии склонности проследовать в отделение полиции; что он был запуган и вынужден был подчиниться «предложению» сделать это, опасаясь, что отказ идти с сотрудником полиции Т. в отделение мог стать основанием для привлечения его к ответственности за правонарушение согласно статье 19.3 КоАП РФ (пункт 24 постановления). Суд пришел к выводу о том, что заявитель был лишен свободы в значении пункта 1 статьи 5 Конвенции (пункт 27 постановления). Ввиду этого Суд должен был далее убедиться, соответствовало ли лишение свободы требованиям пункта 1 статьи 5. В этой связи он напомнил, что список 26 исключений в отношении права на свободу, перечисленный в пункте 1 статьи 5, является исчерпывающим и только узкое толкование этих исключений согласуется с целью этого положения, а именно, обеспечить, чтобы никто не был лишен свободы произвольно (пункт 28 постановления). Суд пришел к выводу о том, что «лишение заявителей свободы не подпадало под подпункты «а», «d», «e» и «f» пункта 1 статьи 5. Также оно не охватывалось подпунктом «b», поскольку отсутствовали доказательства того, что заявитель не исполнил вынесенное в соответствии с законом решение суда или обязательство, предусмотренное законом. Оста[валось] определить[ся], могло ли лишение свободы относиться к сфере действия подпункта «c»» (пункт 29 постановления). Суд отметил, что «[з]аявитель официально не подозревался и не обвинялся в каком-либо правонарушении… и в его отношении не было возбуждено уголовное или административное дело. Отказываясь привлекать сотрудника полиции Т. к ответственности, следователь полагал, что последний мог подозревать, что заявитель совершил (неуказанное) правонарушение. Однако, для такого предположения не было никакого фактического основания, в том числе, в показаниях самого Т., как было указано в решении следователя. Единственной причиной для того, чтобы подойти к заявителю, и для совершения последующих действий была необходимость «выяснить возможность для него продолжать демонстрацию», что не представляло собой «обоснованное подозрение» в совершении им конкретного «правонарушения». Суд также отме[тил], что [в отношении заявителя] не были составлены протокол об административном правонарушении, протокол о доставлении или административном задержании» (пункт 30 постановления). По мнению Суда, «лишение заявителя свободы» не могло быть осуществлено «с целью доставления [его] в компетентный судебный орган по обоснованному подозрению в совершении преступления» по смыслу подпункта «с» пункта 1 статьи 5 Конвенции или «для предупреждения совершения преступления» (пункт 31 постановления). Суд установил, что лишение свободы, которому был подвергнут заявитель, не имело каких-либо законных целей согласно пункту 1 статьи 5 и было произвольным (пункт 32 постановления). Суд пришел к выводу, что по настоящему делу было допущено нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции. По тем же причинам Суд посчитал, что прерывание пикетирования заявителя явилось «вмешательством» в его право на свободу выражения. Задержание и содержание под стражей протестующих может составлять вмешательство в право на свободу выражения мнения. Ничто не указывало на то, что демонстрация заявителя была незаконной (или, по крайней мере, могла восприниматься как незаконная) или что имелась иная веская причина для вмешательства полиции в ее проведение. Таким образом, рассматриваемое вмешательство не было «необходимым в демократическом 27 обществе» согласно пункту 2 статьи 10 Конвенции. Следовательно, имело место также нарушение данной статьи (пункт 34 постановления). В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 36801/09 «Калямин против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 23 июля 2019 г.), которым было установлено нарушение пунктов 1 и 5 статьи 5 Конвенции. Заявитель жаловался в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Конвенции на незаконное и произвольное лишение свободы. Ссылаясь на пункт 5 статьи 5 и статью 13 Конвенции, заявитель также утверждал, что не имелось доступных компенсационных средств правовой защиты, и, в первую очередь, что процедура рассмотрения уголовных жалоб, включая этап судебного пересмотра в отношении отказа от судебного преследования, не предусматривала для него эффективное средство правовой защиты в отношении административного доставления, поскольку соответствующее дознание не было проведено достаточно тщательным образом. Суд посчитал, что помещение заявителя и содержание его под стражей в автобусе, последующее доставление и его присутствие в отделении полиции 24 марта 2007 года представляли собой «лишение свободы». Ничто не говорило о том, что, по сути и / или с учетом требований российского законодательства, 24 марта 2007 года заявитель мог свободно принять решение не следовать за полицейскими до отделения, или, оказавшись там, в любой момент уйти без негативных последствий. Заявитель был физически принужден полицией и не мог покинуть автобус, а затем и отделение полиции, без разрешения (пункт 63 постановления). Суд пришел к выводу о том, что на протяжении всех событий указанного дня присутствовал элемент принуждения, который, несмотря на незначительную продолжительность процедуры, свидетельствовал о лишении свободы по смыслу пункта 1 статьи 5 Конвенции. Суд согласился с Властями в том, что Закон о полиции 1991 года обеспечил правовую основу для применения полицией таких мер, как доставление лица в отделение полиции. Однако, как посчитал Европейский Суд, это может быть сделано только в конкретном контексте и / или с конкретной целью, например, для установления личности лица или, как указано в статьях 27.1 и 27.2 КоАП РФ, для составления протокола об административном правонарушении, когда «это не может быть сделано на месте» (пункт 75 постановления). Суд отметил, что «[н]ичто не [свидетельствовало] о том, что полицейские не имели полномочий для составления протокола о правонарушении на месте… и, прежде всего, что без доставления заявителя в отделение полиции было «невозможно» «выявить правонарушение, установить его личность, обеспечить надлежащее и своевременное рассмотрение дела и исполнение окончательного решения суда»… Более 28 того, как призна[валось] Властями, в нарушение пункта 3 статьи 27.2 КоАП применение меры доставления не было должным образом задокументировано… Вышеуказанные соображения, по-видимому, яв[ились] одними из существенных элементов, относящихся к законности такого рода мер в соответствии с российским законодательством… Кроме того, [не было] никаких доказательств того, что заявитель был проинформирован о каком- либо (обоснованном подозрении в) административном обвинении против него или о причинах его задержания» (пункт 76 постановления). «Что касается подпункта «с» пункта 1 статьи 5 Конвенции, то Властям, по мнению Европейского Суда, следовало иметь в виду, что эта мера была применена в контексте административного правонарушения, максимальное наказание за которое, предусмотренное законом, представляет собой штраф в размере 30 евро. Согласно требованиям пункта 1 статьи 5 Конвенции, чтобы лишение свободы считалось свободным от произвола, недостаточно того, чтобы эта мера принималась и исполнялась в соответствии с национальным законодательством; она также должна быть необходимой в сложившихся обстоятельствах и соразмерной… В тех случаях, когда цель заключалась в том, чтобы «предотвратить совершение преступления лицом», внутригосударственные органы власти обязаны были удостовериться, в частности, в том, что лишение свободы являлось «обоснованно необходимым» для достижения этой цели в обстоятельствах дела. Имеющиеся материалы не указыва[ли] на то, что вышеуказанные требования были соблюдены» (пункт 77 постановления). С учетом вышеизложенных соображений Европейский Суд пришел к выводу о том, что процедура сопровождения не соответствовала статьям 27.1-27.2 КоАП РФ и, следовательно, и подпункту «с» пункта 1 статьи 5 Конвенции. См. также нижеприведенное постановление Европейского Суда по жалобе № 10970/12 «Григорьев и Игамбердиева против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 12 февраля 2019 г.)8, которым установлено нарушение в отношении одного из заявителей пункта 1 статьи 5 Конвенции в ходе осуществления им права на свободу выражения мнения
8. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 51165/08 «Милинов 8 См. подраздел «вопросы присуждения соразмерной (достаточной) компенсации за допущенные нарушения прав и свобод. Утраты лицом статуса «жертвы»» раздела «В сфере гражданско-правовых отношений». 29 против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 24 сентября 2019 г.), которым было установлено нарушение статьи 10 Конвенции. Заявитель жаловался на то, что ему не было позволено высказать свое мнение на публичном мероприятии. Суд напомнил, что «гарантированная пунктом 1 статьи 10 [Конвенции] свобода выражения мнения является одной из важнейших основ демократического общества и одним из основных условий для его прогресса и самореализации каждого человека. При условиях, указанных в пункте 2, принцип свободы выражения мнения применим не только к «информации» и «идеям», которые благосклонно воспринимаются обществом или считаются им неоскорбительными либо воспринимаются с безразличием, но и к тем, которые оскорбляют, шокируют или возмущают общество. Таковы требования плюрализма, терпимости и необходимости придерживаться широких взглядов, без которых не может быть «демократического общества». Более того, статья 10 защищает не только содержание высказываемых идей и информации, но также и форму, в которой они сообщаются. Как установлено в статье 10, из этой свободы могут делаться исключения, которые при этом должны толковаться ограничительно, а необходимость в каких-либо таких ограничениях должна быть установлена со всей убедительностью» (пункт 46 постановления). Суд вновь обратил внимание на то, что «для соответствия требованиям пункта 2 статьи 10 Конвенции вмешательство в право на свободу выражения мнения должно быть «предусмотрено законом», преследовать одну или несколько законных целей, перечисленных во втором абзаце этого положения и быть «необходимым в демократическом обществе»» (пункт 48 постановления).9 Суд отметил, что «[с]огласно устоявшейся практике Суда, проверка необходимости в демократическом обществе требует определения того, соответствовало ли обжалуемое вмешательство насущной социальной потребности, было ли оно соразмерно преследуемой законной цели и были ли обоснования, приведенные национальными властями для его оправдания, 9 Судом было обращено внимание на следующее: «заявитель утверждал, что вмешательство не имело оснований во внутригосударственном праве, в то время как Власти ссылались на положение Закона о публичных мероприятиях, в котором говорится, что участник публичного мероприятия должен выполнять все законные требования, в частности, организатора мероприятия и сотрудников милиции… Как бы то ни было, принимая во внимание приведенные ниже выводы, Суд не видит необходимости в том, чтобы рассматривать вопрос о том, было ли вмешательство в право заявителя на свободу выражения мнения предусмотрено законом… Кроме того, принимая во внимание утверждение Властей о том, что действия заявителя нарушали право на свободу собраний участников праздничного собрания…, Суд готов принять ради аргумента, что рассматриваемое вмешательство преследовало законную цель защиты прав других лиц. Остается проверить, было ли нарушение «необходимым в демократическом обществе»» (пункт 49 постановления). 30 существенными и достаточными. Однако предоставленная национальным властям свобода усмотрения при оценке того, существует ли такая необходимость и какие меры должны быть приняты для ее удовлетворения, не является неограниченной, тесно связана с [е]вропейским надзором Суда, задача которого состоит в том, чтобы принять окончательное решение о том, является ли ограничение совместимым со свободой выражения мнения, защищаемой статьей 10 Конвенции... [П]ри осуществлении роли надзорного органа задача Суда заключается не в том, чтобы заменить собой внутригосударственные суды, а, скорее в том, чтобы с учетом обстоятельств дела в целом рассмотреть вопрос о том, совместимы ли решения, принятые в рамках этой свободы усмотрения, с положениями Конвенции, на которые они опираются» (пункт 50 постановления). Европейским Судом было установлено, что «заявитель присутствовал на публичном мероприятии, открытом для всех. Он высказывал свои взгляды на исторические события, которые были темой праздничного митинга, взгляды, которые противоречили версии, поддерживаемой организаторами митинга. Стремясь получить ответ на вопрос, написанный на его плакате…, заявитель обратил внимание общественности на обратную сторону истории…, тем самым способствуя обсуждению вопроса, представляющего общественный интерес. Надпись на плакате не носила оскорбительный или непристойный характер. Действия заявителя ни в коем случае не были насильственными или агрессивными. Государственные должностные лица (сотрудники ФСБ и милиции) решили вмешаться и прервать его действия через несколько минут после их начала. При этом они схватили заявителя за руки. Заявителю позволили уехать домой на своей машине. Однако, как только он подъехал к дому, его пригласили пройти в отделение милиции в милицейском автомобиле для «профилактической беседы» с начальником отделения. Он провел в отделении милиции три с половиной часа, прежде чем ему разрешили уйти. Когда заявитель потребовал компенсации морального вреда, причиненного действиями государственных должностных лиц, национальные суды отклонили его требования как необоснованные» (пункт 51 постановления). Суд подчеркнул, что существенный факт в контексте его анализа дела с точки зрения статьи 10 Конвенции заключался в том, что заявитель подвергался мерам принуждения со стороны милиции после выражения своего мнения (пункт 52 постановления). Суд рассмотрел требование о том, чтобы заявитель прошел в отделение милиции для «профилактической беседы» с начальником отделения, как прямое следствие его действий. Власти не дали никакого объяснения относительно цели этой «профилактической беседы», однако сама формулировка подразумевает, что по крайней мере одна из ее целей заключалась в том, чтобы предотвратить подобные действия в будущем, убедив заявителя воздерживаться от повторения своего поведения. По 31 мнению Суда, тот факт, что сотрудники милиции в форме пригласили заявителя пройти в отделение милиции для «профилактической беседы», и что заявитель впоследствии прождал начальника отделения милиции три с половиной часа, имел «сдерживающее воздействие» на осуществление его свободы выражения мнения, поскольку это могло отбить у него охоту высказывать мнение по указанной теме в будущем (пункт 53 постановления). Суд отметил предположение Властей о том, что заявитель мог выбрать другое место или время для выражения своего мнения. Однако, как неоднократно подчеркивалось Судом, «цель собрания часто связана с определенным местом и/или временем…, и что место, выбранное для собрания, является важным, чтобы участники собрания могли надлежащим образом реализовать свое право на свободу выражения мнения, предложить общественности подумать о своих идеях и проинформировать общественность о вопросах, важные для общества, и открыто выражать свои идеи…. Ранее Суд… отмечал, что в сфере политических дебатов гарантии, предусмотренные статьями 10 и 11 Конвенции, часто дополняют друг друга…. По его мнению, этот подход применим в контексте настоящего дела» (пункт 55 постановления). С учетом изложенного Суд пришел к выводу о том, что «Власти не привели каких-либо убедительных аргументов, чтобы доказать, что существовала «насущная социальная потребность» в том, чтобы прервать действия заявителя, а затем сопроводить его в отделение милиции и заставить его там ждать в течение трех с половиной часов…. Напомнив что пункт 2 статьи 10 Конвенции дает мало возможностей для ограничения выражения политического мнения или обсуждения вопросов, представляющих общественный интерес…., Суд [посчитал], что вмешательство в право заявителя на свободу выражения мнения не было «необходимым в демократическом обществе»» (пункт 56 постановления). См. также вышеприведенные постановления Европейского Суда по жалобам № 36801/09 «Капустин против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 8 октября 2019 г.)10, № 61443/13 «Николаев против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 12 февраля 2019 г.)11 и нижеприведенные постановления Европейского Суда по жалобе № 48310/16 «Каблис против Российской Федерации» (вынесено 30 апреля 10 См. подраздел «право на свободу и личную неприкосновенность» раздела «В сфере административно-правовых отношений». 11 См. подраздел «запрет обращения, унижающего человеческое достоинство (в аспекте реализации лицом права на свободу собраний)» раздела «В сфере административно- правовых отношений». 32 2019 г., вступило в силу 9 сентября 2019 г.)12, № 10970/12 «Григорьев и Игамбердиева против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 12 февраля 2019 г.)13, № 23814/15 «Мучник и Мордовии против Российской Федерации» (вынесено и вступило в силу 12 февраля 2019 г.)14, которыми установлено нарушение в отношении заявителей статьи 10 Конвенции. право на свободу собраний
9. практика Европейского Суда по правам человека
В Верховный Суд Российской Федерации поступил неофициальный перевод постановления Европейского Суда по жалобе № 48310/16 «Каблис против Российской Федерации» (вынесено 30 апреля 2019 г., вступило в силу 9 сентября 2019 г.), которым установлено нарушение статей 10, 11 и 13 Конвенции. Заявитель жаловался на ограничения, наложенные властями относительно места проведения им публичного мероприятия. Стороны не оспаривали, что предложение изменить место проведения заявителем публичного мероприятия являлось вмешательством в его право на свободу мирного собрания. Суд отметил, что национальные власти полагались на два правовых положения, запрещающих проведение публичных мероприятий в месте, выбранном заявителем: в то время как городская администрация полагалась на региональный закон, запрещающий проводить публичные мероприятия на площади С. в г. С., внутригосударственные суды ссылались на постановление городской администрации, ограничивающее периметр такой зоны в непосредственной близости к зданию Конституционного Суда [одного из субъектов Российской Федерации], где проведение публичных мероприятий было запрещено статьей 8 Закона о публичных мероприятиях (пункт 51 постановления). Что касается вывода национальных судов о том, что место, выбранное заявителем, находилось в непосредственной близости к Конституционному Суду, Суд уже признал что общий запрет согласно статье 8 Федерального закона «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» проводить публичные мероприятия вблизи судебных 12 См. подраздел «право на свободу собраний» раздела «В сфере административно- правовых отношений». 13 См. подраздел «вопросы присуждения соразмерной (достаточной) компенсации за допущенные нарушения прав и свобод. Утраты лицом статуса «жертвы»» раздела «В сфере гражданско-правовых отношений». 14 См. подраздел «право на справедливое судебное разбирательство (рассмотрение дел об административных правонарушениях)» раздела «В сфере административно-правовых отношений». 33 зданий несопоставим с пунктом 2 статьи 11, учитывая его абсолютный характер, в сочетании с широкой свободой действий местной исполнительной власти в определении понятия «в непосредственной близости». Европейский Суд не видит каких-либо оснований для иного вывода в настоящем деле. Отказ утвердить место, выбранное заявителем для проведения публичного мероприятия, посредством упоминания того факта, что его проведение планировалось вблизи Конституционного Суда [одного из субъектов Российской Федерации], не мог, соответственно, рассматриваться как «необходимый в демократическом обществе» в значении пункта 2 статьи 11 Конвенции (пункт 52 постановления). Что касается ссылки городской администрации на региональный закон, запрещающий проводить публичные мероприятия на главной площади г. С., Суд отметил, что с 2012 года Федеральный закон «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» разрешает региональной законодательной власти назначать иные места - в дополнение к местам, упомянутым в статье 8 Федерального закона «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» - где запрещено проводить публичные мероприятия, если они могут помешать нормальной работе коммунальных служб, транспорта, общественных учреждений или служб связи, или препятствовать проходу пешеходов или проезду транспортных средств или доступу жителей к жилым зданиям, транспорту или социальной инфраструктуре. Суд уже признавал, что такие доводы, хотя и имеют отношение к предмету рассмотрения, сами по себе не являются достаточными для обоснования предложения об изменении места проведения публичного мероприятия. Этот вывод применяется с тем большим основанием к общему запрету на проведение публичных мероприятий в конкретном месте со ссылкой на указанные доводы (пункт 53 постановления). В этой связи Суд напомнил, что «в соответствии с Конвенцией государство может принимать меры общего характера, применимые к заранее определенным ситуациям, независимо от отдельных обстоятельств каждого дела, даже если это может привести к отдельным сложным случаям…. Однако, общий запрет на демонстрации может быть оправдан, только если имеется реальная опасность того, что такие демонстрации приведут к беспорядкам, которые нельзя предотвратить менее строгими мерами. В этой связи власти должны учитывать последствие запрета на демонстрации, которые сами по себе не представляют опасности для общественного порядка. Только если ущерб от такой демонстрации, подпадающей под действие запрета, явно перевешивает соображения безопасности, оправдывающие издание запрета, и если нет возможности избежать таких негативных побочных последствий запрета посредством ограничения его пределов в отношении территориального применения и 34 продолжительности, такой запрет может рассматриваться как необходимый в значении пункта 2 статьи 11 Конвенции» (пункт 54 постановления). Суд обратил внимание на то, что никаких аргументов относительно риска общественных беспорядков или соображений безопасности, обосновывающих общий запрет на проведение публичных мероприятий на площади, представлено не было. В действительности, региональный нормативно-правовой акт, устанавливающий этот запрет, просто перефразировал Федеральный закон «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» – указывая, что проведение там публичных мероприятий может привести к нарушению работы коммунальных служб, транспорта, общественных учреждений и служб связи, будет мешать пешеходам или общественному транспорту, или препятствовать доступу граждан к жилым зданиям или транспорту и общественным учреждениям. Важно, что ни в самом региональном нормативно-правом акте, ни в любых иных правовых положениях или судебном толковании не пояснялось, какие из вышеперечисленных обстоятельств имели отношение к площади и почему. В любом случае, Суд уже постановил, что такие доводы не были достаточными, чтобы обосновать общий запрет на проведение публичных мероприятий в определенном месте (пункт 55 постановления). «Не было также дано объяснения, продолжил Европейский Суд, почему общий запрет являлся более целесообразным средством достижения цели предупреждения серьезного нарушения обычной жизни граждан, чем положение о рассмотрении каждого случая в отдельности, с учетом возможности сведения к минимуму такого нарушения, например, организуя временные объездные маршруты транспорта или принимая аналогичные меры, и в то же время учитывая законные интересы организаторов в проведении собрания в выбранном ими месте. Кроме того, никогда не утверждалось, что общий запрет не может быть уменьшен без риска злоупотребления, значительной неопределенности, дискриминации или произвольного правоприменения. Наконец, общий запрет не ограничен во времени и применяется ко всем публичным мероприятиям, независимо от количества участников и возможности того, что мероприятие может привести к серьезным нарушениям обычной жизни граждан. Поэтому общий запрет, рассматриваемый в данном деле, не ограничивается особым образом, чтобы избежать конкретного риска серьезной дестабилизации, с минимальным нарушением права на свободу собрания. Таким образом, не продемонстрировано, что общий запрет на проведение публичных мероприятий на… площади являлся предметом строгого парламентского и судебного контроля» (пункт 56 постановления). С учетом вышеизложенного Суд посчитал, что отказ утвердить место публичного мероприятия заявителя, сославшись на общий запрет на проведение публичных мероприятий вблизи судебных зданий или на запрет, 35 установленный региональным законом, на проведение публичных мероприятий на площади в г. С., без рассмотрения конкретных обстоятельств дела, не мог рассматриваться как «необходимый в демократическом обществе» в значении пункта 2 статьи 11 Конвенции (пункт 58 постановления). Заявитель также жаловался на то, что блокировка его аккаунта в социальной сети и трех его записей в его блоге, призывавших к участию в несанкционированном публичном мероприятии, нарушала его право на свободу выражения мнения. Суд вновь обратил внимание на то, что «… свобода выражения мнения является одним из основополагающих принципов демократического общества и одним из главных условий его развития и самосовершенствования его граждан. Согласно пункту 2 статьи 10 [Конвенции], она применяется не только к «информации» или «идеям», признанным правильными, безобидными или нейтральными, но и к тем, которые оскорбляют, шокируют или вызывают беспокойство. Таковы требования плюрализма, толерантности и широты взглядов, без которых не существует «демократического общества»» (пункт 79 постановления). Суд также повторил, что «статья 10 [Конвенции] гарантирует свободу выражения мнения «каждому». В ней не делается различий в зависимости от характера преследуемой цели или роли физических или юридических лиц в осуществлении этой свободы…. Это применяется не только к содержанию информации, а также к средствам распространения, так как любой налагаемый запрет обязательно вмешивается в право на получение и передачу информации» (пункт 80 постановления). «Что касается значения «Интернета» в осуществлении свободы выражения мнения, Суд повтор[ил], что благодаря своей доступности, а также способности сохранять и передавать огромные объемы информации, Интернет играет важную роль в расширении доступа граждан к новостям и содействии распространению информации… Деятельность в сфере самовыражения, осуществляемая пользователями в сети «Интернет», служит уникальной платформой для реализации ими права на свободу выражения мнения» (пункт 81 постановления). «Как указано в статье 10 [Конвенции], продолжил Европейский Суд, свобода выражения мнения допускает ряд исключений, которые, однако, должны строго регламентироваться, и необходимость любых ограничений должна быть убедительно определена. Прилагательное «необходимый», по смыслу пункта 2 статьи 10, предполагает существование «насущной социальной необходимости». Договаривающиеся государства обладают определенной свободой действий по своему усмотрению при оценке наличия подобной необходимост